— О боже. Вкус детства. Мама покупала такие по воскресеньям, в Брюгге. Мы ели их после обеда, по одной, чтобы растянуть удовольствие. Я забыла, какие они.

Она открыла глаза, посмотрела на Пьера. Слёзы на ресницах.

— Спасибо. Правда спасибо. Ты не представляешь, как это важно.

Легионер сел рядом, обнял её одной рукой.

— Представляю. Мелочи важны. Особенно здесь, когда вокруг всё рушится. Кусочек дома, вкус прошлого. Это держит.

Она прижалась к нему, ела шоколад медленно, смакуя. Потом протянула коробку ему.

— Попробуй. Это хороший шоколад, не то дерьмо, что продают везде.

Пьер взял конфету, откусил. Сладко, горько одновременно, начинка с орехами. Вкусно. Не то чтобы он шарил в шоколаде, но разница с дешёвым чувствовалась.

— Хороший, — согласился он.

— Лучший, — поправила она. — Бельгия умеет делать три вещи идеально: шоколад, пиво и вафли. Всё остальное так себе.

Они смеялись, доели ещё по конфете. Коробку закрыли, оставили на потом. Жанна вытерла губы, посмотрела на него серьёзно.

— Что ты делал сегодня? Кроме поиска шоколада?

— Ходил к командованию. Рассказал про легенду, про патриарха. Предложил себя на операцию.

Она замерла.

— Что?

— Вызвался вернуться в Дакку. Один. Найти цель, убить. Проверить теорию.

— Ты ебанулся? — голос резкий, злой. — Серьёзно, Пьер, ты ёбнулся окончательно?

— Возможно.

— Это самоубийство! Город кишит гулями! Ты один, без поддержки, без эвакуации! Сдохнешь там за день!

— Может быть. А может, нет. Если теория верна — спасу миллионы. Стоит попробовать.

Жанна встала, начала ходить по палате, размахивая левой рукой. Правая висела, бесполезная.

— Ты думаешь про других! А про себя? Про меня? Мы только что говорили про Шри-Ланку, про отдых, про будущее! И ты сразу собрался сдохнуть в Дакке⁈

— Я не собрался сдохнуть. Собрался попробовать закончить это.

— Попробовать, блядь! Ты слышишь себя? Легенда старика, которого ты видел один раз! Ни доказательств, ни плана, ни гарантий! Просто пойду и убью кого-то, а там видно будет!

Пьер встал, подошёл к ней, взял за плечи. Она дёргалась, пыталась вырваться, но он держал крепко.

— Жанна. Послушай. Я понимаю, что ты чувствуешь. Правда понимаю. Но я не могу сидеть здесь, зная, что есть шанс. Пусть маленький, но есть. Город умирает. Каждый день тысячи превращаются в гулей. Заражение идёт дальше. Через месяц дойдёт сюда, до Силхета. Потом до Индии. Потом дальше. Кто-то должен остановить это. Почему не я?

— Потому что ты нужен мне! — крикнула она, слёзы текли по щекам. — Потому что я только что чуть не умерла, превращаясь в тварь! Потому что я хочу поехать с тобой в Шри-Ланку, пожить нормально хоть неделю! Потому что я влюбилась в тебя, идиот!

Дюбуа замер. Последние слова ударили, как пуля. Влюбилась. Она сказала это. Прямо, без обиняков.

Он притянул её к себе, обнял. Она уткнулась лицом ему в грудь, плакала, била кулаком по бронежилету, который он даже не снял. Пьер гладил её по голове, молчал. Не знал, что сказать. Слов не было.

Она успокоилась постепенно, перестала плакать. Отстранилась, вытерла лицо.

— Извини. Не хотела так орать. Просто… просто страшно. Потерять тебя. Только нашла, и сразу потерять.

— Не потеряешь, — сказал он тихо. — Ещё ничего не решено. Майор сказал, передаст наверх, они подумают. Может, откажут. Может, пошлют кого-то другого. Может, вообще забьют. Не факт, что поеду.

— А если одобрят?

— Тогда поеду. Но вернусь. Обещаю.

— Не обещай того, чего не можешь гарантировать.

— Тогда скажу так: сделаю всё, чтобы вернуться. Потому что у меня есть причина. Ты. Шри-Ланка. Будущее, которое мы обсуждали. Это держит крепче, чем броня.

Она посмотрела на него, глаза красные, но решительные.

— Если поедешь — я поеду с тобой.

— Нет.

— Да. Я снайпер. Ты один не справишься. Вдвоём шансов больше.

— Ты ранена. Рука не работает. Remington держать не сможешь.

— Через три дня рука заживёт. Врач сказал, серебро ускоряет регенерацию. Неделя — и буду как новая.

— Жанна…

— Не спорь, Пьер. Если ты идёшь — я иду. Точка.

Легионер вздохнул. Упрямая. Знал это с первого дня. Но любил за это.

Любил. Осознал только сейчас. Она сказала влюбилась, и он понял, что тоже. Давно. С Сингапура, может раньше.

— Ладно, — сдался он. — Если одобрят, если рука заживёт — пойдём вместе. Но ты слушаешься приказов. Я веду операцию, ты прикрываешь. Без героизма, без самодеятельности. Договорились?

— Договорились.

Они обнялись, стояли молча. Потом Жанна отстранилась, вытерла нос.

— Почитай мне что-нибудь. Голос твой успокаивает.

— Что читать? Книг нет.

— Что помнишь наизусть.

Дюбуа задумался. В легионе учили много чего, но поэзию не учили. Но в Зоне, когда лежал с ранением, профессор Лебедев читал ему стихи. Русские, классические. Бальмонт запомнился. Не весь, но несколько строф.

— Я помню стихи. Бальмонта. Русского поэта. Ты не поймёшь слов, но могу прочитать.

— Читай. Люблю русский язык. Красивый, даже если не понимаю.

Он сел на край койки, она прислонилась к его плечу. Пьер закрыл глаза, вспоминал строки. Потом начал, медленно, с расстановкой:

— Я не знаю мудрости, годной для других,

Только мимолётности я влагаю в стих.

В каждой мимолётности вижу я миры,

Полные изменчивой радужной игры.

Не кляните, мудрые. Что вам до меня?

Я ведь только облачко, полное огня.

Я ведь только облачко. Видите: плыву.

И зову мечтателей… Вас я не зову.

Голос его звучал низко, ровно. Русские слова текли, непонятные для неё, но мелодичные. Жанна слушала, закрыв глаза. Не понимала смысла, но чувствовала ритм, красоту звучания. Пьер продолжал, вспоминая строфы из памяти:

— Я мечтою ловил уходящие тени,

Уходящие тени погасавшего дня,

Я на башню всходил, и дрожали ступени,

И дрожали ступени под ногой у меня.

И чем выше я шёл, тем ясней рисовались,

Тем ясней рисовались очертания вдали,

И какие-то звуки вокруг раздавались,

Вкруг меня раздавались от Небес и Земли.

Он замолчал. Больше не помнил. Жанна открыла глаза, посмотрела на него.

— Красиво. Что это значит?

— Трудно перевести точно. Про мечты, про погоню за тенями, про то, что чем выше поднимаешься, тем яснее видишь. Про красоту мимолётного. Бальмонт был символист. Писал про чувства, образы, а не про конкретные вещи.

— Мне нравится. Читай ещё.

Пьер читал. Вспоминал обрывки, строки, что застряли в памяти после Зоны. Жанна слушала, прижавшись к нему. За окном темнело, солнце село. В палате зажгли тусклую лампу. Они сидели в полумраке, двое уставших людей, читающих стихи на непонятном языке. Забыв на час про войну, смерть, гулей.

Просто вдвоём. Просто живые.

И этого было достаточно.

Жанна задремала, прислонившись к его плечу. Дыхание ровное, спокойное. Рука обнимала его за талию слабо, расслабленно. Пьер сидел неподвижно, чтобы не разбудить. Смотрел на её лицо в тусклом свете лампы — веснушки на носу, ресницы рыжие, губы приоткрыты. Спит как ребёнок. Доверчиво, без страха.

Легионер осторожно отстранился, придержал её, чтобы не упала. Уложил на подушку, укрыл одеялом по грудь. Она пошевелилась, пробормотала что-то неразборчивое, но не проснулась. Он постоял, глядя на неё. Запомнил этот момент — как она спит, как дышит, как волосы рассыпались по подушке. Может, последний раз видит. Хотел запомнить.

Наклонился, поцеловал в лоб. Тихо, едва касаясь. Она улыбнулась во сне. Легионер выпрямился, взял коробку с шоколадом, положил на тумбочку так, чтобы она увидела, когда проснётся. Развернулся, вышел из палаты. Закрыл дверь тихо, без звука.

Коридор пустой, ночная смена. Медсестра в регистратуре дремала, склонившись над бумагами. Дюбуа прошёл мимо, не потревожив. Спустился по лестнице, вышел на улицу.

Ночь была тёплой, влажной, как всегда в тропиках. Воздух густой, пахнущий жасмином и чем-то гниющим — рядом канал, застоявшаяся вода. Улица пустая, комендантский час. Патруль прошёл где-то вдали, голоса, сапоги по асфальту. Потом тишина.