Если правоохранительные органы не знают, что у нее есть татуировка, это означает, что ни одна из ее жертв никогда не сообщала об этом, что в сою очередь означает, что никто из них никогда не видел ее обнаженной.

Черт возьми. Она говорила правду о том, что у нее никогда не было связей на одну ночь!

Я мгновенно прощаю ее за всё.

— Нет, — говорит офицер. — Это потому, что она оставляет рисунок стрекозы на каждой работе, которую выполняет. Это ее визитная карточка. Та, что была в номере принца Халида, была нарисована на зеркале в ванной губной помадой его жены.

— Она хочет, чтобы все знали, что это была она, — говорю я.

— Или это для кого-то другого, — зловеще добавляет Коннор.

Мы встречаемся взглядами. Я хорошо его знаю, и прямо сейчас я знаю, что он думает, что визитная карточка Ангелины не предназначена для насмешки над полицией. Дело не в самолюбии. Это послание.

Но для кого? И почему?

Наблюдая за моим лицом, офицер полиции усмехается.

— Не принимайте это на свой счет, мистер Маклин. Она обманула самых опытных сотрудников службы безопасности на планете. Эта женщина профессиональная воровка. По общему мнению, лучшая в своем деле.

Коннор хлопает меня по плечу. Он снова прикусывает внутреннюю сторону своей щеки.

— Кроме того, я уверен, что она считала тебя очень милым.

— Отвали, — весело говорю я, потому что я не тот, с кем можно переспать на одну ночь.

Офицер, который держал туфлю Ангелины, теперь держит ее красное платье, подобранное с пола. Он ощупывает его, сдвинув брови.

— Здесь что-то есть, шеф.

— В чем дело?

Офицер снимает швейцарский нож со своего черного служебного пояса, большим пальцем раскрывает лезвие и проводит им по шву на талии платья. Ткань легко поддается. Он достает маленький металлический предмет, поблескивающий на свету. С удивленным видом он поднимает его.

Мы с Коннором говорим в унисон.

— Ключ от наручников.

Шеф смотрит на меня, словно ожидая подтверждения.

— Она зашила ключ от наручников в свое платье?

— На случай, если бы ее задержали и ей пришлось бы освобождаться от наручников. — Я качаю головой, вторая находка впечатлила меня больше. — Это просто блестяще.

Другой офицер, стоящий рядом с телевизионной консолью, открывает маленькую расшитую бисером сумочку, которую оставила Ангелина, и вываливает ее содержимое на деревянную поверхность. Просматривая его кончиком ручки, он вслух заносит свои находки в каталог.

— Одна отмычка. Один разводной ключ. Один фонарик-зажигалка. Один складной тактический нож. Одна металлическая прокладка. Четыре пластиковых застежки-молнии. Один гостиничный ключ-карточка без опознавательных знаков, возможно, владельца. И одна губная помада.

Он берет золотой тюбик губной помады и смотрит на этикетку на дне.

— Называется «Lady Danger».

Улыбка расплывается по лицу Коннора.

— Мне нравится эта девушка.

Несмотря на то, насколько запутанной является вся эта ситуация, я улыбаюсь в ответ.

— Мне тоже, брат. Мне тоже!

Шеф закатывает глаза.

— Вы, ребята, идиоты.

Мариана

Компания Mallory & Sons Heritage Auctions¹³, специализирующаяся на покупке и продаже редких монет, золота, драгоценностей, бриллиантов и других ценностей с 1979 года, имеет розничные бутики в большинстве крупнейших городов мира. Но после выполнения задания я всегда посещаю бутик в Лондоне.

И не потому, что это штаб-квартира компании.

Не обращая внимания на холод и серую изморось, я несколько минут стою на другой стороне улицы, прежде чем войти, и просто смотрю.

Сквозь окна из граненого стекла магазин выглядит очаровательно. Он ярко освещен, в нем полно антиквариата, а стены увешаны оригинальными картинами, написанными художниками всех уровней известности и значимости, а также редкими изысканными подделками, которые продаются нуворишам-коллекционерам, больше озабоченным тем, чтобы произвести впечатление на своих друзей, чем требующим подтверждения подлинности.

Внутри магазина за массивным дубовым прилавком с резным рельефом из «Беовульфа», изображающим воинов на лошадях, сражающихся с драконом, стоит мужчина. Он рассматривает кольцо, поднося ювелирную лупу к одному глазу. Он среднего роста и веса, без особых примет, если не считать орлиного носа и элегантной манеры держаться.

У него темные волосы с проседью. Кожа вокруг глаз покрыта морщинками, а темно-синий костюм сшит на заказ, но не от кутюр. Если судить только по внешнему виду, ему может быть пятьдесят… или семьдесят. Итальянец или испанец. Шотландец или португалец. Или кто угодно еще. У него нет ни татуировок, ни шрамов, он не носит украшений и не пользуется одеколоном, и его легко забыть.

Его зовут Рейнард, это имя позаимствовано у лиса-обманщика из средневековых басен.

Он научил меня всему, что я знаю.

То, что я люблю его, не имеет отношения к нашему деловому соглашению. Если бы я сказала это вслух, он бы отчитал меня за это, поэтому я держу свои чувства при себе.

Я схожу с тротуара, обходя грязную лужу, и спешу через дорогу. Мои каблуки стучат по мокрому булыжнику. Когда я вхожу, над дверью весело звенит колокольчик. Меня окутывает тепло и сладкий, дымный аромат благовоний, горящих рядом со свечой в нише на стене.

На заднем плане тихо играет Эми Уайнхаус, напевая: «Ты же знаешь, что я ни на что не гожусь».

Рейнард поднимает голову. Заметив меня, он улыбается.

— У меня дурное предчувствие, сюда приближается что-то зловещее.

— Я тоже рада тебя видеть, Рейнард, — сухо говорю я.

Он кладет ювелирную лупу и кольцо на прилавок и протягивает руки.

— Моя дорогая.

Я не утруждаю себя снятием промокшего от дождя пальто. Просто подхожу к нему и позволяю заключить себя в объятия.

— Ты мокрая, — задумчиво произносит он, поглаживая меня по волосам. — Глупышка.

Я отстраняюсь, улыбаясь, потому что так рада видеть его.

— Люди не простужаются, если промокнут.

— Я говорил не о простуде, моя дорогая, а о твоих волосах. — Он проводит рукой по моей голове и неодобрительно цокает языком. — Они выглядят ужасно. Почему ты не надела шляпу? Или не взяла зонтик? Нельзя ходить под дождем без головного убора, если у тебя вьющиеся волосы…

— Помолчи, старик.

Он оскорбленно моргает, глядя на меня.

— Старик? О боже. Ты ничего не ела. У тебя кружится голова. Приготовить тебе чашку чая?

— Звучит замечательно, спасибо.

Я целую его в щеку, гладкую, как попка младенца. Затем мне приходится подавить непрошеное воспоминание о грубых щеках американца и о том, как приятно было ощущать их на внутренней стороне своих бедер.

Вот как я начала называть его, моего первого и единственного прекрасного любовника на одну ночь. Американец. Это звучит более обезличенно, а значит, менее болезненно. Я надеюсь, что со временем тупая боль утихнет, воспоминания о нем померкнут, и я смогу с тоской вздыхать, думая о нем, но пока это похоже на застрявшую под грудиной зазубренную пилюлю, которая с каждым вздохом оставляет крошечные порезы на моих внутренностях.

Мое тело болит после наших занятий любовью. Мои бедра. Поясница. Задница, на которой остались едва заметные синяки от его рук.

Мое сердце разбито вдребезги.

Рейнард пристально изучает мое лицо.

— Что-то случилось. Скажи мне.

На этот раз мне приходится выдавить улыбку.

— Всё в порядке. Просто устала после перелета. И после того, как продиралась через джунгли, чтобы добраться до места, где я спрятала свой тревожный чемоданчик. Этот курорт был в глуши! Я была босиком, если ты можешь в это поверить. Видел бы ты, в каком состоянии мои ноги.

Слабая улыбка тронула губы Рейнарда.