— Хм. Как его зовут?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Конечно, не имеешь. Что это за выражение у тебя на лице? Оно выглядит довольно комично.

Должно быть, я теряю хватку.

— Хватит приставать ко мне из-за моего лица, иначе я не дам тебе то, за чем пришла.

— Ты сегодня в прекрасном настроении, дорогая. Позволь мне повернуть табличку.

Двигаясь с бесшумной грацией пантеры, он подходит к передней части магазина, запирает дверь и переворачивает маленькую белую вывеску в витрине. Затем он ведет меня через магазин к большому книжному шкафу под лестницей в задней части.

Никто из нас не упоминает о том, что у меня нет выбора и я должна отдать ему то, за чем пришла, но мы ведем себя так, будто выбор есть.

— Сначала дамы, — протягивает Рейнард, взмахивая рукой.

С книжного шкафа я достаю тонкий томик в темно-зеленой кожаной обложке, название которого прошито золотом вдоль корешка. «Оливер Твист» Чарльза Диккенса. История сироты, который сбегает из работного дома и присоединяется к шайке воров. Наша маленькая шутка для своих.

Книжный шкаф медленно распахивается, открывая взору каменный коридор. Я ставлю книгу на место, и мы заходим внутрь, а шкаф за нами закрывается.

В коридоре сыро, пахнет плесенью и мышиным пометом, и он остро нуждается в ремонте. После двух поворотов он выходит в большой вестибюль, в котором нет никаких украшений, кроме трех свечей из пчелиного воска, горящих в высоком железном канделябре рядом с арочной дубовой дверью, такой толстой, что она, вероятно, выдержит прямое попадание из пушки.

— Какие-нибудь проблемы с твоим наемником? — спрашивает Рейнард, доставая из нагрудного кармана старомодную отмычку.

— Ничего такого, с чем я не смогла бы справиться.

Он бросает на меня через плечо загадочный взгляд. Затем вставляет ключ в замок. Дверь со стоном ржавых металлических петель открывается, и взору предстает склад невероятной роскоши.

Здесь собрано так много бесценных предметов антиквариата, статуй, картин, скульптур и артефактов со всего мира, что Ватикан мог бы позеленеть от зависти. Когда я увидела это в первый раз, в десять лет, я целых пять минут стояла, разинув рот, вытаращив глаза, как деревенщина, которой я и была.

Это обширное помещение с кирпичными стенами, являющееся частью комплекса скрытых туннелей под Лондоном, использовавшихся при воздушных налетах во время Второй мировой войны, которое было переоборудовано в тайник для контрабандных товаров. В центре на расстоянии четверти мили друг от друга стоят высокие пронумерованные ряды прочных стальных стеллажей. Деревянные ящики и коробки всех размеров переполнены добычей, которая поблескивает в свете ламп. Крупногабаритные предметы хранятся вдоль стен – или на стенах, как в случае с некоторыми большими картинами и гобеленами.

Независимо от размера, все товары имеют штрих-код и заносятся в программную систему инвентаризации, разработанную Рейнардом самостоятельно. Одни предметы хранятся здесь всего несколько недель, прежде чем их отправят новым владельцам. Другие, например скрипка Страдивари 1727 года, украденная из пентхауса известного дирижера на Манхэттене и всё еще слишком дорогая, чтобы ее можно было продать, хранятся здесь десятилетиями.

Однако, как и во всём, что я вижу сквозь призму привычного, сейчас я едва замечаю эту сверкающую роскошь. Как однажды сказал Рейнард: «Если вы видели один позолоченный унитаз, значит, вы видели их все».

Я снимаю мокрое пальто, стряхиваю капли дождя и вешаю его на спинку бархатного дивана. Рейнард включает электрический чайник. Передняя часть склада оформлена как его офис. Тяжелые парчовые шторы кроваво-красного цвета закрывают стены. Французские хрустальные лампы отбрасывают свет ломаными призмами на инкрустированный золотом письменный стол в стиле Людовика XVI. Голый каменный пол покрыт толстым турецким ковром.

Здесь царит атмосфера высококлассного французского борделя.

Рейнард поворачивается и смотрит на меня.

— У тебя ничего нет.

— Разве?

Его пристальный взгляд скользит по мне с ног до головы, задерживается на моем горле. Он задыхается.

— Непослушная!

На этот раз моя улыбка искренняя.

— Я не смогла удержаться. Забрала его из номера Халида таким же способом. — Я медленно разматываю вокруг шеи тяжелый кашемировый шарф, который использую, чтобы спрятать рубиновое ожерелье.

— Боже милостивый. Потрясающе. Выйди на свет, моя дорогая. — Рейнард машет мне рукой, подходя ближе. Он достает очки из ящика своего стола и надевает их на нос.

— С каких это пор ты носишь очки?

— С тех пор, как я состарился, как ты так мило заметила. Повернись немного налево. Вот так. — Он рассматривает ожерелье, не прикасаясь к нему. — Жаль, что его придется разобрать. Работа выполнена безупречно.

Я поднимаю руку и касаюсь пальцем центрального камня – восхитительного рубина весом в двадцать карат. Он тяжелый и прохладный на ощупь. Жаль, что камни придется извлечь и продать отдельно, а золотую оправу переплавить на лом, но с такими вещами неизбежно приходится расставаться. Просто так проще найти покупателей.

— Это укус у тебя на шее? — Глаза Рейнарда сужаются при виде отметины, оставленной зубами американца возле моей яремной вены.

«Если я не буду милым, могут остаться следы».

Я должна силой изгнать из памяти его лицо, когда он произносил эти слова. Как звучал его голос, горячий и грубый от желания.

— Это синяк. Я шла через джунгли, помнишь?

— Хм.

Я не могу сказать, верит он мне или нет, но в следующий момент это уже не имеет значения, потому что Рейнард говорит что-то, от чего всё мое тело холодеет.

— Капо хочет тебя видеть. Сегодня вечером.

— Сегодня? — Я повышаю голос. — Он в Лондоне? — спрашиваю я. Мое сердце колотится о грудину, заставляя учащаться пульс.

Рейнард встречает мой полный паники взгляд. Его голос звучит ровно, когда он отвечает.

— Он прилетел, когда узнал, что ты здесь.

Я краснею от гнева.

— Ты имеешь в виду, когда сказал ему, что я буду здесь.

Рейнард снимает очки и кладет их в карман пальто.

— Мы все должны петь, чтобы получить ужин, моя дорогая, — мягко говорит он. — Мы живем и умираем по его воле. Ты же знаешь.

Да, я знаю. Но я все еще по-детски обижена на Рейнарда за его предательство. Я опускаю взгляд, сдерживая слезы.

Когда я слишком долго смотрю в пол, Рейнард берет мой подбородок большим и указательным пальцами и заставляет меня поднять глаза.

— Мне нужно, чтобы он продолжал думать, что я верен ему, Мариана.

Я отрываю подбородок от его руки.

— Он знает, что ты ему не верен. Именно поэтому мы и оказались в такой ситуации.

Я привычным движением пальцев расстегиваю застежку на ожерелье. Оно скользит по моей груди. Я беру его в руки и протягиваю Рейнарду, потому что внезапно испытываю к нему отвращение.

По крайней мере, у него хватает манер выглядеть пристыженным, когда он забирает его у меня.

— Прости, моя дорогая…

— Не стоит. Я знала, что делаю, когда давала клятву. И это того стоило – сохранить тебе жизнь после всего, что ты для меня сделал. Я просто устала.

Я нахожу ближайший стул и опускаюсь на него, запустив руки в волосы. Он молча наблюдает за мной, вглядываясь в мое лицо.

Снова я вспоминаю об американце. У него такой же пристальный взгляд, как и у Рейнарда, от которого чувствуешь себя совершенно беззащитным, несмотря на все ваши попытки замаскироваться.

Перестань думать о нем, Мари. Не трать время на глупые мечты.

Тяжело выдыхая, я провожу рукой по глазам.

Все еще держа рубиновое ожерелье, Рейнард резко говорит.

— Что происходит? Ты сегодня сама не своя. Что случилось?

Я поднимаю глаза и снова лгу, потому что должна, потому что понятие чести среди воров существует там же, где и Динь-Динь.

В Нетландии, где дети никогда не стареют, и всё, что нужно, чтобы сохранить вам жизнь, – это вера, доверчивость и немного волшебной пыльцы.