Ее испуганное лицо говорит мне, что это неправильный ответ.

Я одариваю ее своей самой обаятельной улыбкой.

— Кажется, сейчас самое подходящее время обсудить, сколько детей, по-твоему, у нас должно быть.

В наступившей гробовой тишине я пытаюсь вспомнить, нет ли поблизости острых предметов.

***

— Мы будем это обсуждать?

— Нет.

— Ангел…

— Райан, не дави на меня. Не. Дави.

Мариана возвращается тем же путем, что и пришла. Мы в гостиной. Я на диване, а она протаптывает дыры в ковре. Достаточно сказать, что я уже не так сильно беспокоюсь о том, что могло или не могло произойти в душе, так сказать.

Я имею в виду, я не идиот. Это не идеальная ситуация. Если это вообще можно назвать ситуацией. Но это и не конец света.

Я люблю детей и всегда хотел стать отцом.

Если Мариана позволит мне прожить достаточно долго, чтобы стать им, что на данный момент под вопросом.

Наконец она перестает расхаживать взад-вперед и испепеляет меня взглядом.

— Мне нужно позвонить Рейнарду.

Беспокойство сжимает мой желудок.

— Что тебе нужно сделать, так это съесть что-нибудь. Я приготовлю нам…

— Нет, — резко говорит она, обрывая меня. — Не тебе решать, что мне делать.

Я встаю, делаю глубокий вдох и стараюсь говорить тихо и сдержанно.

— Я знаю, ты расстроена…

— Ты ничего не знаешь, Райан Тиберий Маклин, — язвительно говорит она, ее глаза тверды, как алмазы. — Ты точно ничего обо мне не знаешь, даже моей фамилии.

Мариана ждет, что я оспорю это, но, конечно же, я не могу. Она права.

Я не знаю ее проклятой фамилии.

Жар поднимается по моей шее.

— Не пойми меня неправильно. Я тебя не виню и беру на себя полную ответственность за то, что произошло в душе. Но мы должны четко понимать, что ты здесь не главный. Ты помешал мне украсть поддельный бриллиант и отдать его человеку, который убил множество людей за гораздо меньшие деньги, и за это я тебе благодарна. Но на этом мои обязательства перед тобой заканчиваются.

У меня такое чувство, будто меня ударили по лицу. Я делаю несколько медленных вдохов, чтобы успокоиться.

— Ладно, давай сбавим обороты. Ты через многое прошла. Ты устала и напряжена…

— Не смей относиться ко мне снисходительно, — огрызается она, сверкая глазами. — Я пережила больше, чем ты можешь себе представить, больше, чем может пережить большинство людей, и я выжила. Царапалась, кусалась и ела червей, когда приходилось, ела чертову грязь, когда больше ничего не было. Я выжила. Задолго до тебя, Райан, я выжила.

Ее лицо красное. Руки трясутся. Я никогда не видел ее такой злой.

— Ты не знаешь, что значит ничего не иметь, потому что ты родился в стране, где можно выступать против правительства, не опасаясь за свою жизнь. Ты родился в семье, где родители умели читать и писать и у них была возможность сделать жизнь своих детей лучше. Ты родился не в той культуре, где девочек ценили не больше, чем лошадей или коров, и они годились только для того, чтобы их покупали, продавали или заставляли работать. Ты не оставался сиротой в шесть лет, когда твоих родителей и почти всех, кого ты знал, убили во время ночного рейда. Ты не жил годами как животное в горах, грязный и голодный, прячась от партизан, которые продали бы тебя тому, кто больше заплатит, и выходя только по ночам, чтобы украсть что-нибудь в деревнях. Тебе не приходилось присматривать за сестрой…

Мариана резко замолкает, подавляя рыдание.

Я застываю от шока, услышав ее слова.

— Ангел, — выдыхаю я.

Она несколько раз тяжело сглатывает, вытирает глаза, затем расправляет плечи, поднимает подбородок и пронзает меня взглядом.

— Меня зовут Мариана, — говорит она с изысканным достоинством. — Я профессиональная воровка, разыскиваемая властями двенадцати стран за преступления, совершенные во исполнение клятвы, которая спасла жизнь единственному мужчине, которого я когда-либо любила. Этого мужчину зовут Рейнард. Если бы не он, я бы умерла ужасной смертью в детстве, самой страшной смертью, какую только может пережить маленькая девочка. А теперь я хочу ему позвонить. И да поможет тебе Бог, gringo, если ты попытаешься встать у меня на пути.

У меня отвисла челюсть. Я ошеломлен, мое сердце разрывается от боли, и я глубоко, глубоко впечатлен. Если раньше я считал ее просто богиней, то теперь я мог бы встать перед ней на колени и начать бормотать молитвы.

— Да, — говорю я, обретая дар речи. — Конечно. Я принесу телефон.

Мы смотрим друг на друга через всю комнату, между нами воцаряется тишина. Я хочу сказать больше, но знаю, что любые слова, которые я мог бы произнести, были бы бесполезны.

Я приношу ей один из запасных телефонов, которые храню в сейфе в стене моей спальни.

— Это криптофон. Отследить невозможно. Полностью защищен. Ты можешь оставить его себе. — Я поворачиваюсь и иду обратно в спальню, предполагая, что ей нужно уединиться.

Это показывает, как много я знаю.

— Райан, — зовет она.

Я останавливаюсь и оглядываюсь через плечо. Я постирал ее джинсы и толстовку, пока она спала, и сейчас она в них, ее влажные волосы распущены по плечам, ноги босые. Даже без макияжа, непринужденно одетая, с усталостью, сквозящей во всех ее движениях, она самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел.

Марана проводит рукой по волосам и вздыхает.

— Твое предложение насчет еды всё еще в силе?

Я киваю, не смея заговорить.

Она смотрит на телефон в своей руке, как будто ищет ответы. Затем порывисто выдыхает и поднимает на меня взгляд.

— Это было бы здорово. Спасибо. И спасибо за телефон. Я не хотела вести себя как стерва… просто…

— Ты не обязана мне ничего объяснять, — мягко говорю я.

В какой-то момент я понимаю, что она пытается подобрать нужные слова.

— Я всегда была одна, — говорит она. — Всегда работала одна. Я ничего не знаю о том, как заботиться о других людях или быть частью команды. У меня даже никогда не было домашнего питомца. Доверие – это роскошь, которую я никогда не могла себе позволить. Так что это… ты…

Мариана запинается, беспомощно разводя руками. Я не хочу заставлять ее говорить больше, но я также не хочу, чтобы она замолкала.

Это именно то дерьмо, с которым нам нужно разобраться.

— Ты как сон, который так хорош, что я не хочу просыпаться, — говорит она, ее глаза сияют. — Но я знаю, что рано или поздно мне придется. И чем дольше я буду грезить, тем больнее будет, когда я наконец проснусь.

Черт. Если бы мое сердце не разорвалось в душе, оно бы сейчас разлетелось на миллион крошечных кусочков. Мне приходится постоять несколько секунд и отдышаться, прежде чем я могу что-то сказать. Когда я наконец начинаю говорить, мой голос дрожит от эмоций.

— Жизнь не всегда несправедлива, Мариана. Случается много дерьма, но случаются и хорошие вещи, и ты должна уметь распознавать хорошее, когда оно появляется. Тебе нужно уметь принимать это и справляться с этим так же, как ты справляешься с плохим. Любовь так же реальна, как ненависть. Ты знаешь, как выжить. Но это не то же самое, что жить.

Она смотрит на меня, сглатывая, румянец заливает ее щеки.

— И если то, что произошло в ду́ше, повлечет за собой последствия, мы с ними справимся, — говорю я уже мягче. — Вместе. А теперь звони, женщина. Я пока приготовлю нам поесть.

Я целую ее в лоб, проходя мимо нее на кухню.

Звук ее слабого смеха преследует меня, пока я иду.

Мариана

— Рейнард, — мурлычет культурный британский голос на другом конце провода.

Испытывая то же облегчение, которое я всегда чувствую, когда слышу его голос, я закрываю глаза и упираюсь лбом в ладонь. Я сижу за стеклянным кухонным столом Райана, и мой нос щекочет восхитительный аромат жареного бекона. Мое сердце похоже на гранату с выдернутой чекой.