И этот ужасный животный крик, который, кажется, доносится отовсюду, исходит от меня.

***

Следующие несколько часов слились в одно пятно. Люди. Деятельность. Шум. Вопросы.

Так много гребаных вопросов.

Первыми на место происшествия прибывают люди из береговой охраны Хорватии, за ними следуют военно-морской флот, поисково-спасательные группы, Интерпол и, наконец, ФБР. Вокруг также много зевак на лодках, а над головой проносятся вертолеты с журналистами и папарацци.

Оперативные сотрудники ФБР и Интерпола собираются вместе, чтобы допросить меня, пока поисково-спасательные команды приступают к работе. Я ничего не помню из того, какие вопросы мне задавали или что я отвечал. Я помню, как меня физически удерживали, пока полиция уводила меня с места происшествия, и как Армин сказал им, чтобы они успокоились, потому что я в порядке.

Но я не был в порядке. Я никогда не был так далёк от порядка. Я был в ярости и винил себя, отчаянно желая оказаться в любой другой реальности, кроме той, в которой я жил.

В порту Вис меня отпускают сотрудники ФБР и говорят, что я могу идти, а они свяжутся со мной, если понадобится. Думаю, к тому моменту им уже надоело иметь со мной дело. Я не раз слышал, как они бормотали что-то вроде «сумасшедший», «ненормальный» и «срыв». Я встречаюсь с остальными членами команды из Metrix, которые, взглянув на меня, сразу же звонят Коннору, чтобы тот оказал мне поддержку.

Но я не могу с ним поговорить. Все слова застряли у меня в горле. Я стою на парковке в сумерках, прижав телефон к уху, и слушаю, как говорит мой лучший друг. Внутри меня, словно змеиное гнездо, клубится тревога.

На мгновение, когда он говорит мне, что есть спутниковые снимки, на которых видно, как тендер отходит от яхты прямо перед взрывом, меня захлестывает сладкая, пьянящая надежда, от которой я дрожу. Но потом Коннор говорит, что на видео с камер наблюдения в порту хорошо видно всех, кто сошел с этого судна, и Марианы среди них не было.

Как и Морено.

Последствия этого… то, через что ей, возможно, пришлось пройти, то, почему он отослал всю команду, чтобы остаться с ней наедине…

И тогда я теряю дар речи. Пустота. Всё замирает, кроме мерзкого голоска в моей голове, который твердит, что, если бы я только сел на правильную яхту, всё было бы по-другому.

Если бы я не потерпел неудачу, Мариана была бы всё еще жива.

День сменяется вечером, а я всё стою на парковке, глядя на запад, наблюдая за поднимающимся вдалеке дымом и надеясь, что кто-нибудь придет и скажет мне, что произошло чудо, что всё это было ошибкой. Что ее не было на той яхте, что Мариану нашли целой и невредимой с Ларри Эллисоном и его семьей, или что она плыла невредимая на обломке корабля, или что она сбежала от Морено и всё это время ждала меня на другом конце причала.

Этот момент так и не наступает.

С каждым прошедшим часом я умираю тысячей маленьких смертей, пока от меня не остается ничего, кроме тени.

***

Словно призрак, я неделями брожу по порту Вис, немой и скорбящий, впитывая каждую крупицу информации о взрыве, которую сообщают различные органы власти: что было обнаружено, как проходит процесс очистки, что они пытаются сделать, чтобы сдержать огромный разлив дизельного топлива из двигателей. Я остаюсь там еще надолго после того, как съемочные группы уехали, а остальные ребята из Metrix вернулись в Штаты. Логика подсказывает мне, что больше нет причин оставаться, пока, наконец, реальность не становится очевидной.

Мариана ушла.

Еще раз.

Только на этот раз она ушла навсегда.

Райан

Два месяца спустя

— Скажи мне, что ты хотя бы ешь. В последний раз, когда я видел тебя в Skype, ты выглядел как пациент после химиотерапии.

— Господи, Коннор, ты говоришь как моя бабушка. И, кстати, это не комплимент. Эта женщина была огромной занозой в заднице.

Его ответ по телефону звучит грубо.

— Брат, скажи мне, что ты ешь, чтобы мне не пришлось просить свою жену взломать дорожные камеры в Париже, чтобы раздобыть для меня гребаные доказательства!

Мои губы приподнимаются в самом близком подобии улыбки, на которое я сейчас способен. Только сегодня утром я практиковал это перед зеркалом в ванной моего отеля, осознавая, что люди начали с опаской переходить улицу, когда увидели, что я иду к ним.

Я уверен, что это из-за безумного взгляда в моих глазах, но, возможно, из-за растрепанных волос и жидкой бороды. Я начинаю выглядеть как близнец Армина. Всё, чего мне не хватает, – это коврика, приклеенного к моей спине, и я буду готов.

— Я ем. Прямо сейчас, и это должно тебя радовать.

— Я тебе не верю.

Я вздыхаю, качая головой. Он хуже, чем моя бабушка.

— Вот, послушай. — Я перегибаюсь через стол и запихиваю в рот еще один большой ломоть деревенского хлеба, намазанного утиным конфи, жуя в телефон так громко, как только возможно для человека.

Коровы едят тише. Чемпионы по поеданию пирогов ведут себя тише. Я чавкаю, как свинья у кормушки.

Несколько человек за соседними столиками оборачиваются и бросают на меня возмущенные взгляды, как будто я оскорбил их предков своим отвратительным жеванием, но после четырех недель во Франции я к этому привык. И игнорирую их.

— Хорошо, — неохотно соглашается Коннор. — Я не совсем уверен, что у тебя во рту еда, а не дерущиеся живые осьминог и барракуда, но это звучит достаточно отвратительно, чтобы я пока оставил это в покое. Двигаемся дальше.

Я сглатываю, выпиваю шампанского, откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза. Еда уже не кажется мне такой вкусной, даже это безумно дорогое блюдо, которое я сейчас ем, но я всё еще могу наслаждаться теплом солнечных лучей на своей коже.

Каждый раз, когда я закрываю глаза и поднимаю лицо к солнцу, Мариана рядом, улыбается своей ангельской улыбкой, и, хотя это чертовски больно, я делаю это при каждом удобном случае.

— Двигаемся дальше, — соглашаюсь я.

Коннор на мгновение колеблется.

— Сегодня звонил Карпов.

Это меня совсем не волнует.

— Я гадал, когда это произойдет.

— Да, он, э-э… немного взволнован.

— Просто скажи ему, братан. Скажи ему, что его большой голубой бриллиант находится на дне гребаной Адриатики.

— Нет, — резко отвечает он. — Если я скажу ему это, ты останешься без головы в течение двадцати четырех часов. Я знаю, ты не слишком часто ею пользуешься, но всё же. Это твоя голова. Она тебе нужна.

Я не согласен. Головы предназначены для людей с работающими мозгами. Всё, что у меня внутри черепа, – это большой заплесневелый кусок моцареллы.

— Я позвоню ему и дам координаты, где затонула яхта. Он может заняться глубоководным плаванием.

— Это не смешно.

— Это была не шутка.

Телефон издает рычание, которым мог бы гордиться гризли.

— Теперь у тебя есть желание умереть, не так ли?

Когда я слишком долго медлю с ответом, Коннор чертыхается.

— Мне стоит беспокоиться из-за этого? Я имею в виду, стоит ли мне беспокоиться больше, чем я уже беспокоюсь? Тебе нужно, чтобы я приехал? Потому что я сяду в самолет, как только ты скажешь…

— Как я уже говорил тебе, когда брал отпуск, мне просто нужно немного времени, чтобы собраться с мыслями, — тихо говорю я.

Я почти уверен, что Коннор так же, как и я, сомневается в том, что я смогу привести свои мысли в порядок, но пока мы притворяемся. Притворяемся, что я не совсем безнадежен и бесполезен, что однажды я смогу вернуться к работе.

Я не могу представить, что когда-нибудь буду делать что-то еще, кроме как сидеть здесь, за столиком в причудливом патио ресторана L’Ami Louis, в пятнистой тени деревьев, и есть то, что мы с Марианой должны были есть вместе. Я в Париже уже месяц и каждый вечер провожу здесь, тратя свои сбережения, теряя остатки рассудка и впустую тратя время.