— Расскажи мне историю, Мариана, — шепчет Райан, касаясь губами моего лба.

— Историю? Какую историю?

— Историю о маленькой девочке, которая жила в горах и ела землю, чтобы выжить, — говорит он с бесконечной нежностью. — Историю о тебе.

Я прижимаюсь лицом к его шее. Он крепче обнимает меня, почувствовав, как меня сотрясает дрожь. Затем, когда я набираюсь смелости и решаю, с чего начать, я делаю глубокий вдох и начинаю.

Мариана

— Давным-давно жила-была застенчивая маленькая девочка по имени Мариана. Она родилась в Колумбии, в маленькой деревушке Ченге, в провинции Сукре, на северном побережье Карибского моря. Большинство местных жителей занимались разведением крупного рогатого скота, но родители Марианы выращивали авокадо. Однако, чем бы они ни занимались, жители этого региона были бедными. Крестьянами. Девочка поняла это лишь много лет спустя. Она думала, что дикие холмы, по которым она бродила со своей лохматой желтой собакой, – это рай.

Я делаю паузу, чтобы перевести дыхание, гадая, знал ли Райан, что было бы легче рассказать это так, как будто это случилось с кем-то другим – просто с девушкой из истории, а не со мной.

Я решаю, что, скорее всего, знал.

— Колумбия была – и остается – страной невероятной красоты, но в то же время жестокой. Она уже более пятидесяти лет втянута в гражданскую войну. Люди думают, что кофе и наркотики – главное топливо ее экономики, и это действительно так, но есть еще похищения с целью наживы, наемные убийцы и эскадроны смерти, которые бродят по сельской местности и получают деньги от правительства за подавление любых восстаний.

Я тяжело сглатываю, пытаясь протолкнуть ком в горле, и продолжаю: — Страдание там – большой бизнес. Смерть – общепринятая часть жизни. Но в крошечном Ченге всё было хорошо. Мариана и ее старшая сестра Нина помогали родителям на ферме, ходили в деревенскую школу и вели нормальную, счастливую жизнь.

Сердце Райана под моей щекой бьется быстрее. Он инстинктивно понимает, что сейчас произойдет, еще до того, как это сорвется с моих губ.

— Пока однажды ночью военизированные формирования не пришли перед рассветом и не начали вытаскивать людей из их домов.

Я закрываю глаза и слушаю биение сердца Райана, боль опустошения сжигает меня даже спустя все эти годы.

— Солдаты отвели всех в центр деревни. Было так много криков, так много неразберихи, так много блестящих черных луж крови. Некоторым, в том числе Мариане и ее сестре, удалось сбежать в горы. Но они не могли спастись от криков, которые продолжались всю ночь – ужасные крики, выстрелы и вопли, эхом разносящиеся по горам, словно голоса разъяренных призраков. Когда всё закончилось, военизированные формирования подожгли всё вокруг. Мариана и ее сестра, прижавшись друг к другу, сидели высоко на ветвях дерева, на которое они забрались, и смотрели, как единственный дом, который они когда-либо знали, сгорает дотла.

— Я знаю эту историю, — говорит Райан низким, хриплым голосом. — Я слышал о Ченге. Утверждалось, что колумбийское правительство помогало партизанам из Революционных вооруженных сил Колумбии в убийствах.

— Это предполагалось, но так и не было доказано. В любом случае, это не имеет значения. Когда над деревней взошел рассвет, родители Марианы и почти все остальные, кого она когда-либо знала, были мертвы. Поля с авокадо дымились и почернели. Скот был забит. Ее любимый желтый пес неподвижно лежал в грязи, у него не хватало половины головы.

Мне становится всё тяжелее это произносить, но я продолжаю: — В то время Мариане было шесть. Ее сестре Нине – десять. Следующие четыре года они прятались в холмах с несколькими другими детьми, живя как падальщики, маленькие ночные животные, ворующие всё, что могли, в близлежащих деревнях, чтобы выжить. Они прятались от партизан, которые время от времени проносились мимо, голодные, грязные и забытые остальным миром.

— Господи, — говорит Райан сдавленным голосом.

Я грустно улыбаюсь.

— Нет. Он так и не показался в Ченге. Он тоже забыл о них.

Райан переворачивает нас на бок, придвигает меня к себе так, что моя спина прижимается к его груди, и подтягивает колени к моим. Он крепко обхватывает рукой мою талию и зарывается лицом в мои волосы.

— Однажды, — продолжаю я, и мой голос звучит очень глухо в моих собственных ушах, — партизаны наконец поймали детей. К тому времени они были очень слабы. Кожа да кости, огромные запавшие глаза на покрытых вшами головах. Нескольких мальчиков из группы быстро убили. Их шеи были такими хрупкими, что их было легко сломать. Но девочки… что ж. К сожалению, девочки были красивыми. По крайней мере, так говорили мужчины, которые вытаскивали их, брыкающихся и кричащих, из укрытий. Они произносили такие слова, как «красивая», «деньги» и «чистая», и, хотя девочки не знали, что эти слова означают, они понимали достаточно, чтобы испугаться. Их продали торговке людьми по имени Беатрис, женщине с золотыми зубами и без души, которая сняла с них одежду и осмотрела, чтобы узнать, были ли они когда-либо с мужчиной.

Позади меня Райан тяжело дышит. Его тело дрожит в ответ на мои слова, но, как ни странно, я чувствую себя всё более и более спокойно, пока продолжаю говорить, словно выпускаю яд из своих вен.

— Девушек отвезли в порт. Их вместе с остальными девушками из других деревень погрузили в транспортный контейнер. Там не было света. Не было еды. Каждую девушку приковали к стене, надели ей на шею ошейник, а на лодыжки и запястья – стальные наручники. Рядом с каждой девушкой стояла пластиковая бутылка с одним галлоном питьевой воды. Они сидели в темноте дни, которые тянулись как десятилетия, слушая жалобные крики друг друга и позывы к рвоте от морской болезни, пока одна за другой не замолчали и не осталось лишь несколько хнычущих голосов. К тому времени, когда раскачивание прекратилось и двери со скрипом открылись, никто из них вообще не издавал никаких звуков. Немые и несчастные, они подняли глаза к свету.

Я должна остановиться. У меня перехватило дыхание, как и в тот раз, когда со скрипом открылась дверь контейнера и я впервые увидела испуганное лицо Рейнарда.

К тому времени я была никем. Даже не была человеком. Я была животным. Единственным инстинктом, который у меня остался, была первобытная ярость.

Я словно вижу фильм, проецируемый прямо на мой мысленный экран, как Рейнард прижимает платок к носу. Он отшатывается на несколько шагов, не в силах вынести вонь человеческих экскрементов и гниющих трупов.

— Меня вытащили из контейнера последней. Я не могла ходить, поэтому они вытащили меня за одну руку и бросили к ногам Рейнарда. Я лежала в грязи, пока они загоняли других девушек в автобус, который ждал, чтобы отвезти нас к Капо. Я думала, что умру. И мне было всё равно. Даже крик сестры, звавшей меня по имени, не тронул меня. Затем Рейнард опустился на колени и убрал волосы с моего лица. Когда я подняла на него глаза, то увидела слезы на его щеках.

Я понимаю, что снова говорю от первого лица, когда чувствую слезы на своих щеках. Я не утруждаю себя тем, чтобы их вытирать. Это почти конец истории.

— В последний раз я видела свою сестру через грязное окно желтого автобуса. Она что-то кричала, но по какой-то причине я ее не слышала. Я ничего не слышала. Потом автобус уехал.

Я помню это как сейчас – кровь, текшую из носа сестры, и ее руки, прижатые к окну автобуса.

— Рейнард подхватил меня на руки. Когда он нес меня к своей машине, ему на плечо села стрекоза с переливающимися голубые крыльями. Я никогда не забуду цвет этих крыльев. Стрекоза посмотрела на меня и сказала: «Выживи». Я знаю, что у меня, должно быть, были галлюцинации, но именно это она и сказала. «Выживи». И почему-то в моем сознании стрекоза была моей сестрой, и она говорила мне: «Живи, живи за всех нас, за всех девочек в этой темной клетке, которые никогда не станут женами, матерями и возлюбленными. За всех девочек, у которых украли детство, которые подвергались жестокому обращению и были проданы взрослыми без всякой заботы, как подержанный автомобиль».