Он прочистил горло.

— В этом нет необходимости.

— Тебе действительно нужно немного поспать.

— Нет, я имею в виду игру. Я не собираюсь ее смотреть.

Он отвернулся от нее и от неизбежных вопросов в ее глазах. Если бы она их озвучила, он не смог бы ответить. Не связно. Не так, как она могла бы понять. Но он просто не мог этого сделать. Он не мог смотреть, как его команда играет без него.

— Влад...

— Никакой игры.

Прошло мгновение, прежде чем она кивнула.

— Ладно. Никакой игры. Я загляну к тебе попозже.

Елена отступила, ее шаги оставляли крошечные вмятины на ковре. Хотя она была всего в нескольких шагах от Влада, внезапно он почувствовала себя за миллион миль отсюда. Что было нелепо. Казалось, она была за миллион миль от него целую вечность, и абсолютно ничего в этом не изменилось только потому, что она была здесь. Он напрягся, прислушиваясь к звукам, доносившимся из ее комнаты, точно так же, как делал это каждую ночь в течение четырех месяцев, которые она прожила с ним после приезда в Америку. Каждое движение выдвижного ящика, каждый скрип матраса, каждый плеск воды в ванной. Они были словно гвозди в доску его души.

Улыбка, которой Елена одарила его раньше, наполнила его комнату светом, а теперь в ней снова стало темно. Тот факт, что ее улыбка уже стала для него источником эмоционального «витамина D», был всем, что ему нужно было знать о том, почему это плохая идея. Скоро она уйдет навсегда, и это будет похоже на то, как если бы солнце полностью погасло. Он уже переживал такую зиму раньше. Он не переживет этого снова.

Если он собирался пройти через это, ему нужно было отвлечься, чем-то большим, чем просто ежедневная работа по восстановлению своего тела. Что-то, в чем он мог бы скрыться, чтобы избежать реальности своей ситуации. Впервые за несколько месяцев Влад выдвинул ящик прикроватной тумбочки и достал свою рукопись.

Он провел большим пальцем по названию «Обещай мне».

Его история с Еленой заканчивалась в последней главе. Если у него не будет собственного счастья, может он снова попытается его написать?

Обещай мне

Март 1945

Девятая военно-воздушная база

Эрланген, Германия

— Все почти закончилось, не так ли?

Тони Донован затянулся своей последней сигаретой «Лаки Страйк», а затем затушил тлеющий окурок носком ботинка десятого размера. Прежде чем погаснуть в последнем клубке дыма, от нее растаял клочок замерзшей травы.

Почти закончилось. Они твердили одно и то же с самого дня «Д». «Ребята, мы обратили их в бегство. Германия разгромлена. Осталось всего несколько дней. От Джерри остались только молодые парни и старики».

Обычно такие заявления произносились с энтузиазмом. Но водитель его джипа, рядовой Роджерс, произнес эти слова с разочарованным видом ребенка, который боится пропустить фейерверк четвертого числа. В какой-то степени Тони понимал. Парню было восемнадцать лет — нервный, нетерпеливый тип, который встал в очередь на военную службу, как только достиг установленного законом возраста. Но вместо того, чтобы штурмовать плацдарм своих героических мечтаний, он обнаружил, что на него свалилась бесславная обязанность возить усталого военного корреспондента, который повидал больше сражений, чем половина солдат в армии.

Но на этом сочувствие Тони закончилось. Рядовой Роджерс понятия не имел, от чего был избавлен. Звуки, запахи и образы войны всегда будут преследовать Тони во сне. Ужас от того, что человек может сделать с человеком. Он повидал достаточно, чтобы понять, что никто не должен этого видеть. Но Тони все равно отдал бы все, чтобы обменять свое перо на винтовку.

Но поскольку единственным оружием, которое ему разрешалось, было перо, в начале войны он поклялся не расставаться с ним до конца. И теперь он собирался отправиться на одно из самых опасных заданий, которое могло оказаться для него самым трудным. Пока союзные войска наступали на нацистскую Германию с запада, а русская армия расчищала путь с востока, распространились слухи о том, что эсэсовцы эвакуируют лагеря военнопленных по всей Германии и Польше. Заключенных, большинство из которых были американскими и британскими летчиками, насильно отправляли в ужасных условиях в неизвестные места. Поступали сообщения о том, что заключенные падали замертво от истощения и голода. Ему нужно было торопиться, но его проклятый фотограф опаздывал.

И не просто фотограф.

Анна Горева.

В Европейской кампании не было ни одного солдата, который не слышал бы о ней. Красивая и храбрая, она однажды так сильно отвлекла водителя собственного джипа, просто улыбнувшись ему, что он вылетел в кювет. Некоторые люди восприняли эту историю как сплетню, но Тони знал, что это правда. Он сидел на заднем сиденье.

Когда босс сказал, что она будет сопровождать его на этом задании, Тони безуспешно пытался возразить.

— Вам нужен фотограф, который говорит по-русски и уже работал на передовой, — сказал ему Джордж Берроуз, его редактор. — У вас есть такой фотограф. А теперь поезжайте. Она встретит вас в Эрлангене.

Тони засунул руки в карманы пальто и потопал ногами, чтобы защититься от ставшего уже привычным приступа холода. Ему следовало бороться усерднее. Ему следовало более откровенно рассказать о причинах своего беспокойства. Словно холодный воздух, воспоминание об их расставании год назад, обожгло как пощечина.

…Порыв ветра выбил из рук сумку. Та раскрылась у ее ног, и Анна потянулась за несколькими листками бумаги, которые выпали из нее. Один из них приземлился на носок его ботинка. Он схватил его раньше, чем она успела это сделать, и перевернул. На него смотрело нежное лицо американского летчика. Анна выхватила у него фотографию и сунула ее обратно в сумку.

— Кто это?

— Никто.

— Сомневаюсь, что ты носишь с собой фотографию, на которой никто не изображен.

Язык тела выдал ее. Он был больше, чем друг. Кем-то важным. Тони пришлось разжать зубы.

— Он один из твоих любовников?

— Это не твое дело.

— Правда? — В нем бушевала ревность, горячая и иррациональная. Он не имел права предъявлять на нее какие-либо права. Они обменялись всего лишь одним страстным поцелуем, и то в результате попадания немецкого миномета. — Я твой начальник, Анна. Последнее, что мне нужно, — это какая-то чокнутая Джейн в хаки, которая хочет вести наступление своим личным обаянием по всей Европе...

— Как ты смеешь! — Она уперлась руками ему в грудь и толкнула. Он споткнулся скорее от неожиданности, чем от ее силы. — Как ты смеешь осуждать меня, когда прекрасно знаешь, что я идеально подхожу для службы. Я делаю все, что в моих силах, для войны. А как насчет тебя?..

— Тони.

Звук его имени, произнесенный этим незабываемым прокуренным голосом, заставил его обернуться и столкнуться с карими глазами лани и алыми губами бантиком, которые он надеялся, больше никогда не увидеть.

— Ты опоздала.

— Я сначала заехала в парикмахерскую чтоб распространять мое обаяние в Европе. — Сарказм сочился из ее голоса, как горячая смола, когда она бросила ему в ответ его же собственные слова.

Она протянула руку в перчатке рядовому Роджерсу.

— Анна Горева.

Бедный парень покраснел и засмущался, как будто только что встретил голливудскую старлетку. Христос.

— Садись за джип и возвращайся за нами, — рявкнул Тони.

Когда рядовой неторопливо удалился, Анна холодно посмотрела на него.

— Я вижу, твой характер ничуть не изменился.

Он придвинулся к ней так близко, как только осмелился.

— Давай проясним одну вещь, Анна. Я не хотел, чтобы ты выполняла это задание, поэтому, если надеешься остаться делай в точности то, что я говорю.