– Конечно, я понимаю, – сказала Оливия. – Но, позвольте, вы были готовы жениться на женщине, которую знали не дольше часа, чтобы задушить на корню сплетню?
Торн поставил бокал на резной табурет и взял обе ее руки в свои.
– Вы мне нравились. Очень даже нравились до того, как ваша мачеха застала нас наедине. Я подумал, что брак с вами не стал бы для меня невыносимой обузой хотя бы потому, что мы определенно испытывали друг к другу взаимное влечение. В этом, по крайней мере, мы были честны.
– И я вам отказала, – сказала Оливия с придыханием. В это время Торн выводил круги на ее ладони кончиком пальца. – Должно быть, вы решили, что мы все не в себе.
Торн вымученно улыбнулся и вытянул руку вдоль спинки дивана.
– Ваша мачеха сказала, что вам не хватало с моей стороны знаков внимания, и она, наверное, была права.
Она чувствовала тепло, исходящее от его ладони, почти коснувшейся ее затылка.
– Я не хотела, чтобы за мной ухаживали. Я хотела быть химиком, – сказала она, стараясь не обращать внимания на дискомфорт, что доставляла ей близость его ладони. – Кстати, если бы меня «погубили», отказавшись делать предложение, я бы, скорее всего, только порадовалась. Тогда бы я смогла всю оставшуюся жизнь заниматься одной только химией.
Торн искоса на нее посмотрел.
– И вас бы нисколько не оскорбил мой отказ спасти вашу репутацию?
– Может, я бы на вас и обиделась, но долго дуться бы не стала. Не больше пары дней, – сказала Оливия, которая, несмотря на все усилия, очень живо реагировала на его попытки к сближению – в буквальном смысле. – Я бы забыла об обиде в тот же день, как мою первую статью приняли бы к публикации.
– Правда? – чуть хрипловато спросил он и прикоснулся подушечкой пальца к ее затылку. – Химия и ухаживания не являются взаимоисключающими явлениями. Взять, к примеру, миссис Фулхейм. Если только «миссис» не псевдоним, она сумела совместить супружество и химию.
Оливия боролось с волнующей дрожью, что будили в ней и его действия, и слова.
– Ее муж – врач. Они принадлежат одной и той же общественной страте. – «И ее муж не проводит ночи с любовницами или за карточным столом», – добавила Оливия про себя. Между тем Торн взял ее осторожно за подбородок и развернул лицом к себе. – Едва ли их положение сравнимо с нашим, – дрожащим голосом сказала она.
– И тем не менее вы еще не дали мне пощечину. И не ушли. И не позвали на помощь мою невестку.
Он прав, черт побери.
– Вы обещали мне вести себя пристойно.
– Я постоянно нарушаю свои обещания, – сказал он с мрачной усмешкой. – И я распутник, помните?
– Да, но я – не распутница, – гордо заявила Оливия. Впрочем, теперь она ни в чем не была уверена. В том числе и в том, что он – распутник. После того, как она узнала о шантаже со стороны своей мачехи, она больше не знала, что о нем думать. – Так вам нужна распутница? Шлюха?
– Пожалуй, нет, – сказал он и, криво усмехнувшись, добавил: – Как обычно, я хочу недоступного.
– Вы в этом не одиноки. Разве что то, чего хочу я, не сулит мне ничего хорошего, – задыхаясь от возбуждения, сказала Оливия.
– Так ли? – спросил он, прожигая ее взглядом синих глаз. Синих, словно горящий хлорид меди. – Тогда мы окажемся в равном положении, если продолжим с того места, на чем закончили вчера.
Наконец он поцеловал ее тем неспешным чувственным поцелуем, что заставляет женщину ощутить себя желанной. И даже если Оливия подозревала, что это не более чем иллюзия, созданная мужчиной для того, чтобы получить от женщины желаемое, она не могла не надеяться на то, что ошибается в своих подозрениях.
Продолжая ее целовать, Торн положил ее руку на солидную выпуклость в районе застежки брюк, в то время как его рука заскользила вверх по ее ноге.
– Дверь все еще открыта, – шепнула она, с трудом оторвавшись от его губ.
– Какая вы наблюдательная, – со смешком заметил он. – Но нам нечего бояться. Я отпустил своего камердинера; ваша горничная, должно быть, уснула, не дождавшись вас; Грей и Беатрис спят у себя этажом выше. Так что вам не о чем волноваться.
– И все же с закрытой дверью мне было бы спокойнее, – сказала Оливия. – Я пойду ее закрою.
Оливия вскочила с дивана, подбежала к двери, выглянула осторожно в коридор и, к своему облегчению, никого там не обнаружив, закрыла дверь. Обернувшись, она, к своему немалому удивлению, обнаружила, что Торн стоит прямо перед ней.
– Итак, на чем мы остановились? – хрипло спросил он.
Прижав Оливию всем телом спиной к двери, он принялся целовать ее неожиданно страстно. Она таяла, как воск от жара пламени, и ноги едва ее держали. Оливия, почувствовав, как ей в живот упирается что-то твердое, вспомнила о его молчаливой просьбе и просунула между их телами ладонь.
– О да, моя сладкая. Погладь меня там.
Она вняла его мольбе, и он стал целовать ее с утроенной страстью. Ей бы насторожиться, но она и думать забыла об осторожности. Она тоже хотела его. И тут он задрал ей юбку и коснулся ее в том месте, где на ней совсем ничего не было. Оливия вскрикнула, но не от возмущения, а от предвкушения того, что он станет делать дальше. И ожидания ее не обманули. Оливия уже ни о чем не думала – она была вся во власти чувственного наслаждения.
Сама того не замечая, она вжималась в его ладонь, требуя еще и еще. Нетерпение нарастало, тело требовало разрядки, но в чем состоит эта разрядка, Оливия не догадывалась.
Зато догадывался он. Нет, не догадывался, а точно знал.
То, что он заставил ее испытать, было ни с чем не сравнимо. Восхитительно. Безумно приятно.
– Держитесь, – пробормотал он, продолжая ласкать ее одной рукой, а другой расстегивая брюки. Затем взял ее руку – ту самую, что гладила его там, где он просил, – и сунул себе в штаны.
– Возьмите его в руку, умоляю, – сдавленно пробормотал он.
Она так и поступила.
Он застонал, и Оливия поспешила разжать руку.
– Простите, – прошептала она, думая, что причинила ему боль.
Торопливо вернув ее руку на место, Торн, задыхаясь и с запинкой на каждом слове, произнес:
– Вы не делаете мне больно, клянусь. Только слишком сильно не тяните. Да! Так! В точности так.
Он прижался губами к ее уху.
– Мне так хорошо. Так невероятно хорошо. Вы не представляете.
– Представляю, – беззвучно вскрикнув, сказала она. Его палец совсем осмелел, отыскал маленький твердый бугорок и настойчиво ласкал его, чем доводил ее чуть ли не до безумия.
– Вам нравится, да? – спросил он, часто дыша. С каждым мгновением он дышал все чаще и чаще.
– А вы не видите? – с трудом выдавила она. Оливии казалось, что она вот-вот взорвется. – Это… да! Мне нравится…
Со сдавленным смешком он уткнулся губами в ее затылок.
И вдруг раздался грохот и пол вздрогнул под ногами.
– Что это, черт побери? – воскликнул он и отшатнулся.
На мгновение Оливии показалось, что она и вправду взорвалась, но, конечно, этого быть не могло. Она вынула дрожащую руку из его брюк.
– Никто тут случаем не устраивает фейерверки?
– В октябре? Нет.
Оливия торопливо опустила юбки. Торн застегнул штаны. Они оба бросились к окну, и от того, что она увидела, душа ее ушла в пятки.
Ее лаборатории больше не было. Бывшая сыроварня была объята пламенем. Огненные языки лизали небо. Время от времени то один химикат, то другой вырывался на свободу, окрашивая пламя разными цветами: то голубым, то зеленым, то фиолетовым. Оливия смогла бы по достоинству оценить красоту этого явления, если бы оно не знаменовало собой крах всех ее надежд.
– Мои образцы! – воскликнула она и бросилась к двери.
Но она успела добежать лишь до середины коридора, когда Торн ее догнал и, схватив, остановил.
– Вы знаете, что идти туда опасно. Вам лучше меня известно, что не все реактивы могли прогореть. Если взорвется порох…
– Порох – пустяки по сравнению с гидроксидом натрия. Скорее всего, он уже горит, а его пары смертельно ядовиты.
