Сблизиться со смертью, полюбить её. И это не опереточный пафос, а повседневная необходимость, условие выживания — чтобы не дрогнуть в ответственный и критический момент. А иначе какой смысл в том, чтобы в совершенстве владеть самыми хитроумными фехтовальными техниками ножа или уметь выхватывать пистолет и поражать пять мишеней за три секунды, если вы не сможете сохранить присутствие духа и запаникуете, увидев в руке противника настоящий нож или услышав свист пролетающих рядом пуль и истошные крики раненых.
Хотя технически бой на ножах был порождён старинной испанской школой фехтования на шпагах, основополагающие их принципы всё же различны. Если и сравнивать схватку на ножах с каким-либо из множества существующих видов фехтования, то, наверное, ближе всего по духу ему будет не обычный поединок на шпагах или саблях, а мензур, точно так же служивший для закалки характера и формирования истинно воинского духа. В мензурном фехтовании, как и в поединке на ножах, техника вторична и скорее представляет собой фон для главного действа, а доминантой являются всё тот же культ мужества и сопутствующие ему ритуалы. Приоритетом в этих дуэлях служила демонстрация фехтовальщиками отваги и презрения к боли — невозмутимое отношение к неизбежным увечьям лица, игнорирование отрубленных шлегером — специфической прямой шпагой без острия — уха, щеки или носа.
Рис. 11. Бравирование ранениями после мензура. Марбургское студенческое братство (Германия), 1920-е гг.
А наиболее важной частью мензурного поединка, своеобразной вишенкой на торте, являлся процесс зашивания ран после боя, напоминавший мучительное нанесение на лицо татуировок у маори или не менее болезненное ритуальное шрамирование у племён Африки. Именно этот момент и был настоящей кульминацией мензура, его апогеем. Все зрители, доселе не проявлявшие особого интереса к бою, переступая кровавые лужи, собирались вокруг раненого, чьи жуткие Рубленые раны на лице специально штопали без анестезии, неаккуратно, грубыми стежками и внимательно наблюдали за его реакцией — достаточно ли он невозмутим, не вскрикнет ли от боли, не сведёт ли его лицо гримаса[113].
Рис. 12. Бравирование ранениями после мензурного поединка. Германия, 1920-е гг.
С одной стороны, многие считают мензур абсурдным, бессмысленным и жестоким развлечением. Однако надо заметить, что с основной своей функцией он справлялся отлично — именно из студентов-буршей, прошедших не один десяток таких боёв в университетских залах, выходили наиболее хладнокровные и бесстрашные солдаты. Так, например, среди них можно назвать Отто Скорцени — самого известного диверсанта фашистской Германии, прославившегося дерзкими спецоперациями и отчаянной храбростью. На счету Скорцени было пятнадцать мензурных поединков, оставивших на его лице неизгладимые следы в виде уродливых шрамов[114].
Рис. 13. Отто Скорцени. На левой щеке хорошо виден шрам — результат мензурной дуэли, 1940-е гг.
В некоторых армейских подразделениях не только разрешали дуэли на ножах между солдатами, но даже открыто их поощряли, так как отцы-командиры справедливо считали, что это служит укреплению воинского духа и способствует воспитанию отваги. В Аргентине такие поединки процветали среди солдат генерала Хуана Мануэля Росаса[115], а в США — в армии генерала Джозефа Орвилла Шелби[116]. Более того, ещё до начала политической карьеры Росас даже сделал из своего поместья — асьенды убежище для беглецов от правосудия, зарезавших противника в поединке.
Однако в мензуре, в отличие от дуэлей на ножах, никогда не ставилось целью убийство. Это противоречило бы принципам и самой идее мензурного поединка. Но если бы, скажем, фехтовальщик или просто человек, знакомый с историей фехтования, попросил меня коротко описать суть философии ножевого боя, скорее всего, я бы ответил, что в основе его лежит всё тот же мензур, но в наиболее ортодоксальной форме: без ограничений, без защиты и до смерти. Даже у самых техничных боксёров-игровиков настаёт момент, когда нужно продемонстрировать не красивый и изящный бой, а крепость духа и «cojones» — просто держать удар, «перебивать» соперника, как это делают хоккейные тафгаи, рубиться «в мясо», показать кураж и бойцовский характер. Как дрались в старом английском боксе, как демонстрировали силу духа в игре «раз за раз» кулачные бойцы на Руси — принимая удары соперника, не отступая и не уклоняясь.
Рис. 14. Солдаты армии Конфедерации развлекаются метанием ножей. Гражданская война в США, 1861 г.
Можно сказать, что в большой фехтовальной семье поединки на ножах как раз играют роль вот такой вот бескомпромиссной мясорубки, и наряду с не менее смертоносной корридой они являются одними из последних представителей рыцарского культа мужества, жестоких обычаев и кровавых традиций античности, анахронизмом, дожившим До наших дней.
В основе философии ножевых бойцов всегда лежал крайне простой принцип, который можно сформулировать следующим образом: «Я готов убить или умереть. Здесь и сейчас. А готов ли к этому ты?» Поэтому Дать определение настоящему ортодоксальному «поножовщику» очень просто: это тот, кто в ответ на брошенный вызов молча возьмёт нож и отправится за вами в лес, на пустырь или в уединённый дворик. Чтобы убить или умереть. Без колебаний, вопросов, протестов, причитаний, комментариев, сомнений, условий и торговли. Как поединщики армий древности. Как бретёры эпохи Ренессанса. Как Хуан Дальманн из новеллы Борхеса «Юг», который поднял с пола брошенный ему в качестве вызова на поединок нож, совершенно не умея владеть им и не имея опыта в подобных схватках. И тем не менее он последовал за своим противником на улицу, хотя прекрасно понимал, что шансов у него нет. Без надежды, но и без страха[117].
Именно поэтому некоторые поединки были выиграны бескровно и закончились, даже не начавшись, ещё на стадии теста на твёрдость всё тех же «cojones». Нередко боец, отказавшийся от участия в поединке, был лучше подготовлен и технически, и физически, но страх смерти, неуверенность, сомнения и зловещий блеск ножа лишали его сил и воли. И в результате он выбирал жизнь, а также позор и презрение товарищей. Зато люди, переборовшие страх и всё-таки нашедшие в себе мужество схватиться за нож, пользовались в этих культурах чести особым уважением и почётом. Поэтому для настоящих бойцов на ножах, как и для самураев «Хагакурэ», доминантой была постоянная готовность к защите чести и к смерти, а главное — решимость идти до конца. Без сомнений и колебаний. В первую очередь это была схватка двух мужских начал, испытание духа, проверка на слабо. Как говаривали суровые аргентинские поножовщики: «Ты считаешь, что можешь убить мужика? Тогда убей меня и докажи, что имеешь право называть себя убийцей!»[118].
