Литмир - Электронная Библиотека
Литмир - Электронная Библиотека > Мережковский Дмитрий Сергеевич "Д. М."Струве Михаил Александрович
Кондратьев Александр Алексеевич
Гарднер Вадим Данилович
Бердяева Лидия Юдифовна
Ратгауз Даниил Максимович
Лохвицкая Надежда Александровна "Тэффи"
Присманова Анна
Иванов Всеволод Никанорович
Корвин-Пиотровский Владимир Львович
Магула Дмитрий Антонович
(Кузьмина-Караваева) Мать Мария (?)
Биск Александр Акимович
Кантор Михаил Львович
Кленовский Дмитрий Иосифович
Британ Илья Алексеевич
Ильяшенко Владимир Степанович
Горянский Валентин Иванович
Евсеев Николай Николаевич
Форштетер Михаил Адольфович
Бунин Иван Алексеевич
Маковский Сергей Константинович
Гиппиус Зинаида Николаевна
Иванов Вячеслав Иванович
Несмелов Арсений Иванович
Вертинский Александр Николаевич
Голохвастов Георгий Владимирович
Адамович Георгий Викторович
Ходасевич Владислав Фелицианович
Терапиано Юрий Константинович
Северянин Игорь Васильевич
Цветаева Марина Ивановна
Сумбатов Василий Александрович
Браиловский Александр Яковлевич
Чёрный Саша
Бальмонт Константин Дмитриевич "Гридинский"
Дубнова-Эрлих Софья
Гейнцельман Анатолий Соломонович
Блох Григорий Анатольевич
Белоцветов Николай Николаевич
 > Мы жили тогда на планете другой… > Стр.69
Содержание  
Сохранить
Шрифт
Размер шрифта   


Цвет фона

Цвет шрифта
Очистить
Настройки  
A
A
1
2
3
...
68
69
70
...
105

7 августа 1934

«И в этот вольный, безразличный город…»

И в этот вольный, безразличный город
Сошла пристрастья и неволи тень,
И северных сияний пышный ворох,
И Соловецкий безрассветный день.
При всякой власти, при любых законах,
Палач ли в куртке кожаной придет
Или ревнитель колокольных звонов
Создаст такой же Соловецкий гнет.
Один тюрьму на острове поставил
Во имя равенства, придет другой
Во имя мертвых, отвлеченных правил
На грудь наступит тяжкою стопой.
Нет, ничего я здесь не выбирала,
Меня позвал Ты, как же мне молчать?
Любви Твоей вонзилось в сердце жало,
И на челе избрания печать.

22 июня 1937

«Я знаю, зажгутся костры…»

Я знаю, зажгутся костры
Спокойной рукою сестры,
А братья пойдут за дровами,
И даже добрейший из всех
Про путь мой, который лишь грех,
Недобрыми скажет словами.
И будет гореть мой костер
Под песнопенье сестер,
Под сладостный звон колокольный,
На месте на Лобном, в Кремле,
Иль здесь, на чужой мне земле,
Везде, где есть люд богомольный.
От хвороста тянет дымок,
Огонь показался у ног,
И громче напев погребальный.
И мгла не мертва, не пуста,
И в ней начертанье креста —
Конец мой, конец огнепальный.

«Парижские приму я Соловки…»

Парижские приму я Соловки,
Прообраз будущей полярной ночи.
Надменных укротителей кивки,
Гнушенье, сухость, мертвость и плевки —
Здесь, на свободе, о тюрьме пророчат.
При всякой власти отошлет канон
(Какой ни будь!) на этот мертвый остров,
Где в северном сияньи небосклон,
Где множество поруганных икон,
Где в кельях-тюрьмах хлеб дается черствый.
Повелевающий мне крест поднять,
Сама, в борьбу свободу претворяя,
О, взявши плуг, не поверну я вспять,
В любой стране, в любой тюрьме опять
На дар Твой кинусь, плача и взывая.
В любые кандалы пусть закуют,
Лишь был бы лик Твой ясен и раскован.
И Соловки приму я, как приют,
В котором Ангелы всегда поют, —
Мне каждый край Тобою обетован.
Чтоб только в человеческих руках
Твоя любовь живая не черствела,
Чтоб Твой огонь не вызвал рабий страх,
Чтоб в наших нищих и слепых сердцах
Всегда пылающая кровь горела.

22 июня 1937

«Присмотришься — и сердце узнает…»

Присмотришься — и сердце узнает,
Кто Ветхого, кто Нового Завета,
Кто в бытии, и кто вступил в исход,
И кто уже созрел в Господне лето.
Последних строк грядущие дела
Стоят под знаком женщины родящей,
Жены с крылами горного орла,
В пустыню мира Сына уносящей.
О, чую шелест этих дивных крыл
Над родиной, над снеговой равниной.
В снегах нетающих Рожденный был
Спасен крылами Женщины орлиной.

«Обряд земли — питать родные зерна…»

Обряд земли — питать родные зерна,
А осенью, под ветром, умирать, —
Я приняла любовно и покорно,
Я научилась ничего не знать.
Есть в мире два Божественных искусства —
Начальное, — все, что познал, хранить,
Питать себя наукою стоустой,
От каждой веры мудрости испить.
И есть искусство. Как назвать — не знаю,
Символ его, — все зачеркнувший крест,
Обрыв путей, ведущих сердце к раю,
Блуждание среди пустынных мест.
Искусство от любимого отречься
И в осень жизни в ветре холодеть,
Чтоб захотело сердце человечье
Безропотно под ветром умереть.
Лишь этот путь душе моей потребен,
Вот рассыпаю храмину мою
И Господу суровому молебен
С землей и ветром осенью пою.

«Не голодная рысит волчиха…»

Не голодная рысит волчиха,
Не бродягу поглотил туман, —
Господи, не ясно и не тихо
Средь Твоих оголодавших стран.
Над морозными и льдистыми реками
Реки ветра шумные гудят.
Иль мерещится мне только между нами
Вестников иных тревожный ряд?
Долгий путь ведет нас всех к покою
(Где уж там, на родине, покой?),
Лучше по-звериному завою —
И раздастся отовсюду вой.
Посмотрите — разметала вьюга
Космы дикие свои в простор.
В сердце нет ни боли, ни испуга, —
И приюта нет средь изб и нор.
Нашей правды будем мы достойны,
Правду в смерть мы пронесем, как щит…
Господи, неясно, неспокойно
Солнце над землей твоей горит.

«О, всё предчувствие, преддверье срока…»

О, всё предчувствие, преддверье срока,
О, всё подготовительный восторг.
На торжищах земли закончим торг,
Проснемся, крикнем и вздохнем глубоко.
Ты, солнце вечности, восход багров
И предрассветный холод сердце душит.
Минула ночь. Уже проснулись души
От утренних, туманно-теплых слов.
И сны бегут, и правда обнажилась.
Простая. Перекладина креста.
Последний знак последнего листа, —
И книга жизни в вечности закрылась.
69
Перейти к описанию Предыдущая страница Следующая страница
{"b":"945182","o":1}