8 Ползет холодок по ногам. Блеснула звезда над домами… Спор рвется крутыми скачками К грядущим слепым берегам. Француженке-прачке неясно: Орут и орут! Жизнь мчится, мгновенье прекрасно, В бистро и тепло и уют… 9 Хотя б пригласили в кино! Но им, чудакам, невдогадку. Пират надевает перчатку И в черное смотрит окно. Двенадцать. Ночь глубже и строже, И гостя уж нет. Бесшумно на зыбкое ложе Ложится ботаник-аскет. 10 За тонкой, холодной стеной Лежит одинокая прачка. Ворчит в коридоре собачка И ветер гудит ледяной. Прислушалась… Что там с соседом? Проснулся, вскочил… Свою фисгармонию пледом Покрыть он забыл. <1928>
Жилье Сосны в пыльной пакле. Домик вроде сакли. Над стеной гора… На крыльце в плетушке Детские игрушки, Шишки и кора. В комнате прохладно. Борщ ворчит так складно… Темный лик в углу. В жарком устье печки Алые колечки… Кошка на полу. На скамейке фиги, Клочья русской книги, Мятый самовар. В складках занавески Рдеет в мутном блеске Раскаленный шар. Выйди, встань у входа: Вверх до небосвода Мертвых скал разбег. Даль-Прованс-Европа… Здесь во дни потопа Русский встал ковчег. 1928 В метро В стеклянном ящике Случайно сбились в кучу Сто разных душ… Выходят-входят. Как будто рок из рога бытия Рукой рассеянною сыплет Обрывки слов, улыбки, искры глаз И детские забавные ужимки. Негр и француз, старуха и мальчишка, Художник с папкой и делец с блокнотом, — И эта средняя безликая крупа, Которая по шляпам лишь различна… На пять минут в потоке гулком слиты, Мы, как в ядре, летим в пространство. Лишь вежливость, испытанная маска, — Нас связывает общим безразличьем. Но жажда ропщет, но глаза упорно Всё ищут, ищут… Вздор! Пора б, душа, тебе угомониться И охладеть, и сжаться, И стать солидной, европейскою душой. В углу, в сутане тусклой, Сидит кюре, добряк круглоголовый, Провинциал с утиными ступнями. Зрачки сквозь нас упорными гвоздями Лучатся вдаль, мерцают, А губы шепчут По черно-белым строчкам Привычные небесные слова… Вот так же через площадь, Молитвенник раскрыв, Сомнамбулою тихой Проходит он сквозь строй автомобилей И шепчет-молит-просит, — Всё о своей душе, Всё о своем спасеньи… И ангелы, прильнув к его локтям, Его незримо от шоферов ограждают. О Господи, из глубины метро Я о себе взывать к тебе не буду… Моя душа лениво-бескорыстна, И у тебя иных забот немало: Там над туннелем хоровод миров, Но стройность сложная механики небесной Замутнена бунтующею болью Твоей бескрылой твари… Но если можно, Но если ты расслышишь, Я об одном прошу: Здесь на земле дай хоть крупицу счастья Вот этому мальчишке из отеля В нелепой куцей куртке, И старику-посыльному с картонкой, И негру хмурому в потертом пиджаке, И кроткому художнику — соседу, Задумчиво сосущему пастилку, И мне — последнему — хотя бы это лето Беспечностью веселой озари… Ты знаешь, — с каждым днем Жить на твоей земле становится труднее. <1930> Картофельная идея Я давно уж замечаю: Если утром в час румяный Вы в прохладной тихой кухне Кротко чистите картошку И сочувственно следите, Как пружинистой спиралью Вниз сползает шелуха, — В этот час вас посещают Удивительные мысли… Ритм ножа ли их приносит, — Легкий ритм круговращенья, — Иль движения Жильберты, Добродетельной бретонки, Трущей стекла круглым жестом Над карнизом визави? Мой приятель, Федор Галкин, У стола, склонясь над чашкой, В кофе бублик свой макает И прозрачными глазами, Словно ангел бородатый, Смотрит томно на плиту… Если б он поменьше чавкал, Если б он поменьше хлюпал, Как насос вбирая кофе, — Он бы был милей мне вдвое… Потому что эти звуки, Обливая желчью сердце, Оскверняют тишину. — Федор! — вдумчиво сказал я, Чистя крепкую картошку: — Днем и ночью размышляя Над разрухой мировою, Я пришел к одной идее, Удивительно уютной, Удивительно простой… Если б, друг, из разных наций Отобрать бы всех нас, зрячих, Добрых, честных, симпатичных И сговорчивых людей, — И отдать нам во владенье Нежилой, хороший остров, — Ах, какое государство Взгромоздили бы мы там! Как хрусталь оно б сияло Над пустыней мировою… Остальные, — гвоздь им в душу! — Остальные, — нож им в сердце! — Пусть их воют, как шакалы, Пусть запутывают петли, Пусть грызутся, но без нас… Федор Галкин выпил кофе, Облизал усы и губы И ответил мне сердито, Барабаня по столу: — «Я с тобою не поеду… В детстве я проделал опыт, — В детстве все мы идиоты, — Сотни две коровок божьих Запихал с научной целью Я в коробку из-под гильз. В крышке дырки понатыкал, Чтобы шел к ним свет и воздух, Каждый день бросал им крошки, Кашу манную и свеклу, — Но в неделю все подохли… От отсутствия ль контрастов, От избытка ль чувств высоких Или просто от хандры? Не поеду!» Федор Галкин Раздраженно скомкал шляпу И, со мной не попрощавшись, Хлопнул дверью и ушел. |
