— Они нашли, что вы человек недобросовестный, если не хуже…

— Вот как?.. — удивился Яхонтов и опять улыбнулся. — И вы, как прокурор, с ними согласны?

Романов обернулся и увидел улыбку, более чем странную в положении Яхонтова.

— Я, товарищ Яхонтов, не прокурор, а помощник прокурора по надзору за милицией, — наставительно сказал он и помолчал. — Вы заключили под стражу Маркина, который не только не крал сам, но препятствовал краже всеми доступными ему средствами. Кроме того, вы, скрыв весьма существенные обстоятельства дела, ввели в заблуждение меня. Я буду обязан доложить о своей ошибке прокурору. А вам советую пройти в соседнюю комнату и дать Кудинову объяснение. — Романов отвернулся и стал смотреть в окно.

— Я?.. Что-то скрыл? От вас?..

Это было слишком. Даже Романов забыл о спокойствии, с которым он должен надзирать и указывать.

— Да, вы скрыли звонок!..

— Какой звонок?

— Маркина! Вы что, не знаете? Кто сообщил о готовящейся краже?..

— Вот это Скорняков! — сообразив, изумился Яхонтов. — Вот это ход! Так-так… Значит, они поработали с Маркиным, он дал нужные им показания. Вот это ход! Вы теперь, конечно, по мягкости своей отмените санкцию, а я окажусь виноватым? Я же «ввел вас в заблуждение». Эт-то ход конем!..

Яхонтов несколько минут молчал, потом тихо спросил:

— Товарищ Романов, положа руку на сердце, скажите: вы очень верите в то, что показания Маркина не инспирированы?

— То есть?..

— То есть вы очень верите, что не могло произойти следующее: Маркин и Бельский вместе совершили кражу. Их арестовали. В исходе этого дела заинтересованы некие лица. Возможно? По-моему, даже больше чем возможно. Эти некие заинтересованные лица имеют возможность повидать Маркина и Бельского. Более того, они делают все возможное, благо они обладают властью, и оба преступника, вопреки моим усилиям, остаются у нас в КПЗ и не едут в тюрьму, куда, кроме следователей, никого не пускают. Это вся дежурная часть подтвердит. Затем некое лицо проникает в камеру и говорит преступникам следующее: «Вас подозревают в групповой краже. За это дают много. За одиночную меньше. Зачем вам садиться обоим и получить большой срок? Не лучше ли, чтоб одного оправдали, а другому дали условно? Как это сделать? А вот как: Бельский лез по глупости, первый раз, несовершеннолетний. Ему дают условно. Маркин после «чаепития» с Ковалевым перековался и не пускал, мешал «всеми доступными средствами». Поняли?.. И не бойтесь, правды все равно никто не узнает, в душу-то не залезешь. А опровергнуть нельзя. Разве мы не знаем таких случаев?.. Они и мне пробовали говорить, но я и слушать не стал — механика известная!..

Романов слушал.

— Конечно, если не окажется улик, Маркина надо выпустить. Но очень уж верить в его показания по меньшей мере странно. Каждый преступник любой ценой старается себя обелить.

Папироса в руке Романова погасла. Он слушал.

— Я не понимаю людей, у которых обморок оттого, что Маркин посидел в милиции три дня… Ах-ах, мало оснований! А, собственно, отчего ахать? Кто такой Маркин? Это человек, который виртуозно подделывает ключи. Он уже пробовал забираться в чужую квартиру. И если только он не крал, то в силу категорического императива: нельзя — поймают, посадят. А в другом, более безопасном случае украдет. И вот мы сейчас ахаем, расшаркиваемся перед ним: извините, улик против вас так мало, а мы вас продержали три дня. Такой либерализм он оценит по-своему: ага, рассудит он, раз в отделении милиции есть такие добренькие дяденьки, как Ковалев, а в прокуратуре, как дяденька Романов, значит, и бояться особенно нечего. Просто красть надо умнее, квалифицированнее, чище, тогда даже и на три дня сажать не будут. Человек он умный, изобретательный, изучит криминалистику, полистает кодекс и начнет лепить нам такие кражи, что мы только руками разведем. Будем знать, что это он, а ничего не сделаем: без доказательств не возьмешь, а с уликами нам он не дастся. Вот и сейчас висят две аналогичные кражи. Кто поручится, что не его рук дело? Знаете, с ворьем другой раз, ей-богу, и ошибиться не грех. Ведь грустно и смешно. Почти на сороковом году революции никак не покончим с преступностью! А ведь это только мы виноваты. Миндальничаем, либеральничаем. И с кем? Вон в Финляндии отрубали за воровство руки — и ни одного карманника не было. Без замков люди жили. А мы до сих пор пудовые замки к сараям привешиваем, к каждой паршивой скамейке в сквере сторожей ставим. Посчитай-ка, во сколько обходятся нашему социалистическому строительству все эти замки, побитые хулиганами фонари и стекла, изуродованные урны, памятники, насаждения, разные вахтеры, сторожа, собаки, ночная охрана, заборы — миллиарды выйдут… Да если бы вовремя расправились с преступниками, у нас бы облик земли другой был, мы бы на две пятилетки вперед ушли! А мы: «Ах! Маркин просидел три дня». Ну, просидел — и выпустим. Ничего страшного. Ахаем не там, где следует. Знаете, альтруизм — вещь, конечно, приятная и ублажает душу, но в нашем деле совершенно недопустим, совершенно недопустим, товарищ Романов. Я не себя оправдываю. Я слишком прав для этого. Просто в нашем деле доброта — хуже воровства. И когда Ковалев с трибуны начинает слезы лить: ах, они бедненькие, — я ненавижу его за это. Я ведь знаю этих бедненьких… Дай им волю, они резать людей начнут.

Романов слушал его с изумлением. Так горячо Яхонтов не говорил никогда. Временами ему казалось, что Яхонтов прав, даже очень прав, но согласиться с ним он уже не мог, не мог потому, что Яхонтов был… Яхонтов. Все возмущалось внутри.

У Романова разболелась голова. Ему надо было по-быть одному. Он на минуту закрыл глаза, потер лоб.

— Знаете, не время сейчас все это обсуждать.

— Что ж, вы правы. Говорить так у нас теперь стало не принято, — покачал Яхонтов головой и грустно улыбнулся. — Не положено. Даже с убийцами мы обязаны теперь играть в демократию.

— Знаете… Ладно. Идите. Там Кудинов и эти… Ждут вас. И мне тоже потом напишите объяснение.

Яхонтов вздохнул и вышел. Навстречу ему поднялась забытая им в коридоре женщина с ребенком. Следователь взглянул на нее, нахмурился, потом вспомнил:

— А… Все в порядке. Муж дома. Иди. Да хорошенько за ним поглядывай. — Он прошел к Кудинову.

Там все стояли и ждали его.

— Садитесь, — пригласил Кудинов.

Яхонтов сел.

Кудинов очень устал.

Может, именно поэтому он не испытывал никакого волнения. Он просто молчал и думал, смотрел на «мастера симфоний», смотрел серьезно и сосредоточенно.

— Что ж, — не выдержал и усмехнулся Яхонтов. — Начинай, допрашивай…

Глаза их встретились.

— Допрашивать вас я не буду и не имею права. Я по делу Маркина могу только просить вашего объяснения. По поручению партийного бюро я могу вас только спрашивать. Вы согласны дать объяснения и ответить своим товарищам по партийной организации?

— Я всегда готов отвечать на вопросы как гражданин и как коммунист.

— Вот и хорошо. Я так и думал. На собрании вы говорили о своем непосредственном участии в аресте Маркина и Бельского в чужой квартире. Что они делали, когда вы вошли?

— Крали, — слабо улыбнулся Яхонтов. Вопрос показался ему глупым.

— Какие предметы?

— Дамские туфли.

— Почему вы думаете, что они эти туфли крали? Они что, держали их в руках, прятали себе за пазуху или в карманы?

— Держали в руках.

— Вы хорошо помните, какие это были туфли?

«Решил на деталях путать? Странно… — подумал Яхонтов. — Зачем?.. Что ему даст, если я и ошибусь? Как хорошо, что я подробно расспросил бабку!»

— Дамские, черные, лакированные, на высоких каблуках, тридцать шестой размер. Очень хорошо помню.

— Вы потом не откажетесь?

— Здесь столько свидетелей, — окидывая глазами Бокалова, Скорнякова, Курченко и других, попробовал пошутить Яхонтов.

Однако шутку его не приняли.

Никто не улыбнулся, и разрядки не произошло. Все глядели на него и молчали.

«Ну Скорняков… я ему опасен. А Бокалов? Кудинов? Эти? Им-то до Маркина что? Или у Скорнякова есть рука, а я не знаю?»