— Теперь слушай. Наверху ты охранник, которому в бунте пробили голову. Говорить не можешь, на ногах держишься плохо, повиснешь на мне. Глаза не поднимай, ни на кого не смотри. Понял?
— Понял.
Я отрезал стилетом полосу от робы Скользкого, макнул её в кровь, натёкшую у него из ушей, и обмотал Андрею голову наискось, закрыв повязкой лоб и одну бровь. Потом поднял камень, размозжил Скользкому череп и зачерпнул ладонью ещё. Размазал кровь по лицу Андрея и шее, ещё немного добавил на ворот куртки. В тусклом свете он стал похож на человека, которому пробили голову обрезком трубы. Он морщился, но терпел молча.
Себе я рассёк скулу стилетом. Кожа лопнула, по щеке потекло горячее. Мне врать ни про что не придётся: говорить с Семёнычем у клети предстоит мне, и рана у того, кто говорит, должна быть настоящей.
«Рану не трогай, — велел я Каину. — До поверхности».
«Понял».
— Пошли.
Я закинул руку Андрея себе на плечо и вывел его за брезент. В лицо ударил гул бунта.
Штрек гудел. Где-то впереди, за поворотом, грохнуло железо. По камню прокатился звон, будто опрокинули целую вагонетку с инструментом. Крики шли снизу и с боков, отражались от стен и путались, так что понять, откуда именно они доносятся, становилось всё труднее.
«Короткий путь к стволу перекрыт, — сообщил Каин. — Через уклон идёт большая группа. Веду в обход».
Схема перед глазами сместилась, и новая линия ушла влево, через старый кабельный ход. Я свернул следом. Андрей висел на моём плече и старался перебирать ногами, но на уклоне его ботинки скользили, и половину его веса я тащил на себе. Для меня эта ноша ничего не значила, но со стороны мы должны были выглядеть двумя полуживыми охранниками, и я нарочно сбивал шаг.
У развилки перед кабельным ходом из темноты вывалились трое заключённых. Один держал обрезок трубы, второй на ходу наматывал на кулак цепь. Увидев охранную форму, они остановились, и в свете фонаря я разглядел их лица, мокрые от пота и злые.
— Вертухаи! — заорал тот, что с трубой, и бросился вперёд.
Я шагнул ему навстречу, не выпуская Андрея. Труба ушла в стену над моим плечом, а заключённый согнулся пополам от удара коленом в живот и сел на камень. Я слегка подкорректировал его падение и как следует приложил его башкой о стену. Второй замахнулся цепью, но, увидев, что стало с товарищем, попятился. Третий тихонько свалил, оглядываясь через плечо.
Я не стал их догонять.
Кабельный ход вывел нас к главному штреку недалеко от ствола. Здесь уже собиралась охрана. Люди выбегали из боковых проходов. Кто-то тащил под руки раненого, кто-то волочил по земле дубинку. Свет у клети мигал, и в этом мигании всё казалось ещё страшнее, чем было на самом деле.
Семёныч стоял у решётки клети и орал так, что перекрывал даже свист ветра в стволе. Он заталкивал людей внутрь, хватая за шиворот, и каждого провожал взглядом, загибая пальцы на руке.
— Быстрее! Быстрее, мать вашу! Кто там ещё на участках⁈
Я протиснулся к нему, волоча Андрея. Семёныч глянул на нас, на мою разбитую скулу, на окровавленную повязку на голове моего напарника.
— Кто?
— Веснушка. Трубой по башке прилетело. Еле утащил.
Семёныч нахмурился и мотнул головой куда-то в сторону, словно сверялся с чем-то, видимым только ему.
— У меня его пульс пропал. Минут пять назад.
— Значит, визор выбило. Дышит, я проверял. — Я встряхнул Андрея, и тот застонал сквозь зубы. — Пока живой.
Семёныч махнул рукой. В мониторинге у него, судя по всему, творилось такое, что разбираться с одной лишней тревогой он не собирался.
— В клеть его. Живо!
Я затащил Андрея внутрь и прижал к стене. Охранники набивались следом, толкаясь и ругаясь. Кто-то наступил мне на ногу, кто-то дышал в затылок. Андрей висел на моём плече, уткнувшись лицом в куртку, и не шевелился. Но даже в таком состоянии я чувствовал, как сильно колотится его сердце. В отличие от него, я был совершенно спокоен и собран. Как, впрочем и всегда, когда приходило время действовать.
В конце штрека, там, где свет фонарей уже не доставал, показалось множество огней, и все они быстро приближались. Заключённые бежали к стволу.
— Закрывай! — рявкнул Семёныч.
Решётка лязгнула, клеть дёрнулась и пошла вверх. Последнее, что я успел увидеть внизу, — это толпа, вываливающаяся на площадку у ствола, и чью-то руку, которая вцепилась в решётку уже уходящей вверх клети.
Когда клеть миновала первые метры, Семёныч стоял почти вплотную ко мне, прижатый толпой.
«Распускаю колонию на нём», — сообщил Каин.
«Следов не останется?»
«Ничего, что найдут без специального оборудования. Через час от неё останется только белковый мусор, который он смоет в первом же душе».
Наверху клеть встала с таким рывком, что несколько человек повалились друг на друга. Решётку откатили, и в клеть ворвался ветер вместе со снегом. Метель выла за стенами копра так, что даже здесь, под крышей, приходилось кричать, чтобы тебя услышали.
В визоре загорелся значок меша.
«Мы на поверхности», — отправил я, не останавливаясь.
«Принял. Тягач прогрет, жду», — пришло от Сани почти мгновенно.
Охранники валили в сушилку, срывая с крючков комбинезоны и маски. Я протолкался с Андреем к рядам крючков. Номер веснушчатого Каин считал с бирки на его куртке ещё в камере, и теперь нужная маска сама подсветилась у меня в визоре. Я сдёрнул её с крючка вместе с комбинезоном и принялся натягивать на Андрея, словно на ребёнка. Он путался в штанинах, но помогал как мог.
Рядом никто не обращал на нас внимания. Люди одевались, ругались, кто-то пытался перевязать себе руку обрывком тряпки, кто-то просто сидел на скамье и тупо смотрел перед собой.
Я натянул на Андрея маску, проверил, что фильтр заработал, и только потом занялся собой. Моя маска висела там, где обычно.
Семёныч появился в дверях сушилки, когда я уже застёгивал комбинезон. Он оглядел помещение, наткнулся взглядом на нас и протолкался ближе.
— Шахтёр! Ты как, на ногах?
— Стою вроде.
— Оттащи этого в медпункт. Двигай по канату, не отпускай ни на шаг. Там сейчас в двух метрах ни хрена не видно. Потеряетесь, искать до утра никто не пойдёт.
— Понял.
Он хлопнул меня по плечу и уже кричал кому-то в другом конце сушилки.
Я закинул руку Андрея себе на плечо и вывел его наружу.
Метель обрушилась на нас сразу. Ветер бил в бок с такой силой, что Андрей едва не упал, и мне пришлось подхватить его под мышки. Снег летел плотной стеной, сухой и колючий, и прожекторы на вышках превращали его в светящуюся муть, в которой тонуло всё. Руку вытянешь, и пальцы уже растворяются в белом.
Канат начинался прямо у двери копра. Толстый трос на стойках, натянутый на высоте пояса, уходил в метель, к жилым корпусам и медпункту. Я ухватился за него свободной рукой и двинулся вперёд. За спиной ещё слышались голоса охранников, но стоило отойти на пару шагов, как их проглотил ветер.
Я отсчитал два десятка шагов. Голоса пропали совсем. Видимость не превышала метра.
«Отпускай, — сказал Каин. — Маршрут на схеме».
Я разжал пальцы. Канат ушёл в белую стену и исчез, как будто его и не было. Перед глазами вспыхнула линия маршрута. Она уходила влево, за склад, туда, где в метели прятался тёплый бокс с тягачом.
Мы шли медленно. Андрей проваливался в снег по колено, спотыкался и молча поднимался, цепляясь за меня. Ветер выдувал тепло даже сквозь комбинезон. Я считал шаги и следил за линией, которая вела нас вдоль стены склада, потом через открытую площадку, где ветер рвал с такой силой, что приходилось наклоняться вперёд почти до земли. И это на дне карьера. Страшно было представить, что творится наверху, на равнине.
В какой-то момент Андрей просто сел в снег.
— Не могу, — выдохнул он сквозь маску. — Ноги не держат.
Я поднял его на плечо, как мешок, и пошёл дальше. Изображать усталость здесь не перед кем.
Бокс вынырнул из метели внезапно: тёмная стена с полосой света под воротами. Ворота были приоткрыты на полметра. Изнутри тянуло теплом и выхлопом. Я протиснулся в щель боком, вместе с Андреем на плече, и оказался в тёплом полумраке. Тягач стоял посреди бокса. Огромный, на широких гусеницах, с тускло светящимися окнами кабины. Двигатель ровно рокотал.