По сушилке прокатился смех. Долговязый покраснел, натянул маску и больше вопросов не задавал.
Шаттл снабжения сел на площадку у склада. Из-под брюха ещё валил пар, вокруг опор снег протаял до чёрного камня, и на этом пятне уже нарастала свежая корка льда. Грузовой пандус опустили, в отсеке горел жёлтый свет.
Мело несильно. Ветер гнал позёмку по площадке, и снег шуршал о комбинезоны, словно кто-то сыпал на нас крупу. Термометр в визоре показывал минус пятьдесят два.
Работу выстроили цепочкой. Двое в отсеке снимали контейнеры с креплений, остальные передавали их из рук в руки до дверей склада. Контейнеры выглядели небольшими, но на Гарте каждый весил почти в полтора раза больше, чем где-нибудь на Рутиле, и это быстро сказалось на людях.
Уже через десяток передач долговязый начал шумно дышать в маску. Охранник напротив него перехватывал контейнер в два приёма, сначала на колено, потом на руки, и каждый раз при этом коротко стонал. Дальше по цепочке кто-то оступился на льду, выронил груз и сам сел рядом, растирая поясницу. Его подняли, подсунули следующий контейнер, и он, пошатываясь, передал его дальше.
Для меня полуторная тяжесть казалась лёгкой прогулкой. На Осколке я вырос при двух g, потом годами тренировался при той же нагрузке, и контейнеры с концентратом весили для меня чуть больше, чем пустые коробки. Однако человек, которого я изображал, такой выносливостью похвастаться не мог, и мне приходилось об этом помнить. Я принимал груз с задержкой, сутулился, опускал плечи и раз в несколько передач останавливался, будто переводил дух. Ткач, стоявший слева, работал размеренно, по-стариковски экономно, и я старался подстроиться под его темп.
«Меш доступен», — сообщил Каин.
Я принял очередной контейнер и, пока передавал его долговязому, вызвал канал. Буквы складывались в строку следом за взглядом.
«Андрей найден. Живой, истощён. Держит его местный авторитет по кличке Скользкий».
Ответ пришёл почти сразу.
«Цена?» — написал Саня, которому даже не потребовалось объяснять, что всё это значит.
«Уходит с нами. На Андрее жилет со взрывчаткой, завязан на пульс Скользкого через шахтный мониторинг визора. Пока его сердце бьётся, Андрей жив».
Пауза вышла длиннее. Я успел принять и передать ещё два контейнера.
«Плюс один на снегоходах и в шаттле. Что-нибудь ещё?»
«Нас ждут. Семёнычу пришла ориентировка: на Гарт летит группа подготовленных людей, вытаскивать одного заключённого. Имени в ней нет».
«У нас на периметре тоже гайки закрутили. Двойные обходы, пересменку держат дольше. Я не понимал почему. Кто мог слить?»
«Список короткий. Разберёмся, когда выйдем. До тех пор ни слова никому, кроме наших. Передай Карине при ближайшем окне связи».
«Принял».
Канал погас. Долговязый рядом со мной согнулся над контейнером, упёршись руками в колени, и никак не мог разогнуться. Я тоже остановился и пару раз тяжело вздохнул, чтобы не выделяться.
Семёныч стоял у пандуса рядом с грузовым помощником борта. Перед ними висела голограмма накладной, и старший смены водил по ней пальцем, сверяя строки с маркировкой на контейнерах. С каждой минутой он хмурился всё сильнее.
Когда из отсека вынесли последний контейнер с синей полосой, Семёныч ткнул пальцем в проекцию.
— Это что⁈
Грузовой помощник глянул на строку и пожал плечами.
— Концентрат.
— Я вижу что, концентрат. Здесь написано — сорок мест. А я насчитал двадцать.
— Сколько на складе отгрузили, столько и привёз. Ко мне какие претензии?
— Ты мне скажи, чем я людей кормить буду?
Помощник вздохнул, и маска у него на секунду покрылась инеем.
— «Плутос» режет поставки всем подряд. На Рутиле у продуктовых складов очереди с ночи стоят. Говорят, ещё одну их аграрную планету на карантин закрыли. Нам квоту урезали в последний момент, я сам накладную уже на взлёте получил. Чё ты от меня хочешь? Не я же эти накладные составляю!
Семёныч несколько секунд молча смотрел на голограмму. Потом смахнул её рукой и выругался так, что даже ближайшие к нему охранники замолчали.
Цепочка встала. Люди переглядывались. Кто-то опустил контейнер на снег и выпрямился, держась за поясницу. Новость пошла от пандуса к складу и с каждым пересказом становилась всё злее. Люди уже начали прикидывать, как будут выкручиваться.
Остаток груза мы перетаскали почти без слов. Сигареты, медикаменты, запчасти к отбойникам, канистры с техническими жидкостями. Всего этого хватало с избытком, будто подрядчик решил возместить нехватку еды запасными шлангами.
Когда пандус подняли и шаттл начал прогревать двигатели, Семёныч собрал всех в складе. Ворота закрыли, под потолком загудели обогреватели, и охранники один за другим стянули маски. Лица у всех покраснели от мороза и натуги, волосы налипли на лбы. Несколько человек сразу сели на контейнеры и вытянули ноги.
Семёныч поднялся на один из ящиков, чтобы его видели задние ряды.
— Значит, так. Концентрата привезли половину. Я посчитал. Если продолжим жрать как жрали, до конца вахты не дотянем. Следующий борт привезёт столько же, если вообще привезёт.
По складу прошёл гул.
— Подрядчику писали? — крикнул кто-то из глубины.
— Подрядчик сам на Рутиле в очереди стоит. Ответа я жду, но рассчитывать на него не советую. В общем, вариантов у нас не особо, придётся подтянуть пупки.
Вперёд протиснулся крупный охранник с третьего участка, которого все звали Кабаном. Широкий, с короткой шеей и маленькими глазами, он и правда напоминал зверя, в честь которого получил кличку.
— А чего тут думать? Предлагаю урезать пайку зекам. Им половины хватит, всё равно сидят без дела по полсмены. Нам работать надо, а они перебьются.
Несколько человек одобрительно загудели. Семёныч дождался, пока шум уляжется, и посмотрел на Кабана сверху вниз.
— Ты сколько вахт отстоял?
— Третья.
— Оно и видно. Урежешь им пайку, и через несколько дней они тебя на отбойник насадят. Внизу три горизонта голодных мужиков, а нас здесь горстка с дубинками. Ты когда-нибудь пробовал в штреке от толпы отбиться? Там ни развернуться, ни отступить. Один завал, и тебя никто никогда не найдёт.
Кабан набычился, но промолчал.
— Я на одной из прежних вахт такое видел, — добавил Ткач, не повышая голоса. — Не здесь, на другом лагере. Три дня нижние горизонты держали. Охрана сидела наверху и ждала, пока те сами передохнут. Потом спускались и считали, кого по номерам опознать можно, а кого уже нет.
В складе стало тихо. Только обогреватели гудели под потолком.
— Пайку охране режем первой, — подвёл итог Семёныч. — Зекам оставляем как есть, пока получится. Кому не нравится, может лететь домой на этом борту. Только деньги за вахту тогда пусть у подрядчика сам выпрашивает.
Желающих не нашлось. Люди начали расходиться, ворча и натягивая маски. Я задержался у ворот, глядя на свои перчатки, и вдруг понял, что последние несколько минут почти не слушал Семёныча.
Перед глазами стояла картина, которую нарисовал Ткач. Нижние горизонты в руках заключённых, охрана наверху, клеть заблокирована, мониторинг захлёбывается от тревожных сигналов, а через несколько дней никто не может сказать, кто жив, кто погиб и кто пропал. Номера, которые не опознать. Люди, которых никто не станет искать, потому что спускаться за ними некому.
В таком хаосе один охранник, выводящий двоих заключённых к поверхности, никого не удивит. Его даже не заметят, если всё сделать правильно. А как это реализовать, я уже прикинул.
«Ты рассматриваешь бунт как инструмент», — заметил Каин.
«Он и так назревает. Еды не хватит, Семёныч сам это сказал. Я лишь выбираю, когда ему начаться».
«Погибнут люди, которые к нашей операции отношения не имеют».
«Они погибнут и без нас, просто позже и бессмысленно».
Каин помолчал, потом ответил ровно, без интонации:
«Записал».
Я натянул маску и вышел следом за остальными. Позёмка по-прежнему тянулась по площадке, прожекторы на вышках выхватывали из полумрака косые снежные струи и шаттл снабжения, который уже поднялся над площадкой. Он уходил в сторону посёлка, мигая бортовыми огнями. Охранники цепочкой брели к копру, сутулясь и пряча лица от ветра.