Теперь я лежал и делал же самое. Только на этот раз побег требовалось устроить по-настоящему. И не мой. От этой мысли внутри поднималось неприятное, липкое чувство, будто я вернулся туда, откуда так долго выбирался, и меня снова заперли в тех же стенах.
Каин всё это время молчал. Он чувствовал, что творится у меня внутри, и не лез с вопросами. А когда понял, что ещё пара часов такой маеты, и к началу смены организм будет вымотан, просто плавно погасил сознание. Без предупреждения.
* * *
Пробуждение вышло паршивым. Ещё вчера происходящее казалось дурным сном, который вот-вот закончится. Но протяжный, надсадный гудок, оповестивший о начале смены, выдернул меня из сна ровно так же, как в детстве. Тот же тон, та же длина и мерзкая вибрация, которая проходила через камень, отдаваясь в рёбрах. Я ещё не успел открыть глаза, а тело уже рвалось с койки, потому что опоздавших на смену не кормили.
Внутри моментально забурлило раздражение, глухое и злое. На себя, на шахту, на собственную память. Вот только это не помогло. Напротив, ещё глубже закопало меня в ощущения прошлого. Ведь тогда я злился точно так же.
Завтрак, состоящий из липкой жижи и стакана тёплой воды с привкусом труб, лишь усугубил и без того поганое настроение. Я ел, не чувствуя вкуса, и старался не смотреть по сторонам.
В столовую вошёл Семёныч, встал у двери и голосом, начисто лишённым эмоций, принялся зачитывать фамилии, закрепляя каждого за участком. Пост у клети, сопровождение бригады на восточный штрек, насосная, западный забой.
Люди поднимались один за другим и тянулись к выходу. Даже этот крохотный кусок шахтёрской жизни повторился практически дословно. Утренняя раздача нарядов, монотонный голос мастера, шарканье ног к двери. Разве что на этот раз моя фамилия звучала иначе.
Я поднялся с лавки и побрёл к выходу вслед за остальными.
Развод проходил в нарядной: широком зале, вырубленном в породе неподалёку от ствола. Своды здесь поднимались выше, чем в коридорах, и держались на четырёх массивных колоннах. Под потолком висели прожекторы в решётчатых колпаках. Их свет падал вниз жёсткими белыми конусами, оставляя по углам густую тень.
Меня поставили у восточного прохода рядом с бородатым ветераном, который вчера за ужином признал во мне шахтёра. Звали его Ткачом. Фамилия это или кличка, я уточнять не стал. Он стоял, привалившись плечом к колонне, с электрошоковой дубинкой на поясе, и лениво жевал что-то, перекатывая языком за щекой.
— Первый раз на разводе? — спросил он, не поворачивая головы.
— Угу, — буркнул в ответ я.
— Стой, смотри и не лезь. Зеки тут смирные, но новичков проверяют. Если кто дёрнется в твою сторону, не геройствуй, бей дубинкой в бок и зови меня.
Я молча кивнул.
Заключённых подняли с нижних горизонтов клетью, партиями по тридцать человек, и через пару минут нарядная начала заполняться. Они входили молча, глядя в затылок друг другу, и сразу выстраивались вдоль стены по меткам на полу, будто делали это тысячу раз. Впрочем, скорее всего, так и было.
Одинаковые серые робы с номерами на груди и на спине. Лица землистого цвета, которые, казалось, растворялись в сумраке. Тёмные кругами под глазами и кожа, которая месяцами не видела ничего, кроме света прожекторов. А ещё одинаковые руки, чёрные от въевшейся породы, с потрескавшимися костяшками и обломанными ногтями. Руки, которые я помнил у каждого второго взрослого в нашем посёлке.
Они не разговаривали. Просто ждали, глядя прямо перед собой. Туда, где, опираясь о колонну, стоял Семёныч с планшетом в руках.
Я смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное и тяжёлое.
На Осколке никто не стоял над нами с дубинкой. Мастер просто следил за цифрами на борту вагонетки, а гнал нас голод. Не сдал норму — остался без ужина, и никто не бил тебя за это, потому что не требовалось. Мы сами, без всякого надзора, сидели над кучей боя по двенадцать часов, потому что иначе не выжить. А здесь людей гнал человек в форме, с дубинкой на поясе. И этим человеком теперь стал я.
Я не испытывал жалости. Её не было и в детстве, когда я смотрел, как старшие уходят в забой и не возвращаются. Просто холодное понимание того, насколько случайной оказалась разница между мной и ними. Один рывок к бойцу ШОКа на посадочной площадке, один удар в печень в туалете интерната — и я стою по эту сторону. Не случись этого, вполне мог бы стоять по ту. Впрочем, как знать?
«Сверка завершена, — сообщил Каин, пока последняя партия ещё выстраивалась у стены. — Двести шесть человек. Совпадений с Андреем Ковтуном нет».
«Уверен?» — спохватился я.
За всеми этими мыслями я умудрился забыть об основной цели. Пришлось взять себя в руки, чтобы не расклеиться окончательно. Помогло. Где-то в глубине закипела злость, и это придало сил, отвлекло и настроило на рабочий лад.
«Полностью. Мне достаточно глаз и пропорций лица, остальное роли не играет. Его здесь нет».
Я скользнул взглядом по строю. Двести шесть серых лиц, и ни одно из них не принадлежало человеку, ради которого мы прилетели на этот ледяной шар.
«Значит, он на другом горизонте».
«Вероятнее всего. Судя по тому, что я слышал в казарме, развод проводят отдельно для каждого горизонта. Здесь только бригады, работающие на первом. Второй и третий выводят на свои участки, без подъёма сюда».
«Или его держат отдельно».
«Или так. Данных пока недостаточно».
Семёныч тем временем зачитывал номера бригад и закреплял за каждой надзирателей. Заключённые, услышав свой номер, молча выходили из строя и выстраивались у нужного прохода.
— Бригада сорок семь. Восточный штрек, четвёртый забой. Сопровождение: Ткач и… — Семёныч поднял глаза от планшета и назвал мою нынешнюю фамилию. — Да ты, новенький. Пойдёшь с ним. Ткач, покажешь, научишь и вернёшь живым.
Кто-то из ветеранов хмыкнул. Ткач лениво оттолкнулся от колонны и призывно махнул, мол: следуй за мной.
— Пошли, шахтёр. Покажу тебе, как здесь всё устроено.
Бригада сорок семь состояла из двенадцати человек. Они выстроились у восточного прохода в колонну по одному, и Ткач, даже не пересчитав их, снова махнул рукой. Колонна двинулась. Мы пошли следом: Ткач впереди, у головы колонны, я замыкающим.
Штрек оказался длинным и низким. Своды едва ли выше двух метров. Ткач то и дело пригибался, чтобы не задеть головой крепление, а мне хватало с запасом. Те, кто вырос на двух G, высоким ростом не отличаются.
По левой стене тянулся рельсовый путь для вагонеток, по правой — кабели и вентиляционная труба, мятая и залатанная в десятке мест. Через каждые тридцать метров горела лампа, и между ними штрек проваливался в полумрак, из которого навстречу выплывали ржавые арки крепления.
Я шёл за последним заключённым и смотрел ему в спину. На робе номер: 4712. Сутулый, с длинными руками, которые болтались вдоль тела. Он шёл, тяжело переставляя ноги, будто каждый шаг стоил ему отдельного усилия.
— Норма у них какая? — спросил я, нагнав Ткача на повороте.
— Шесть вагонеток на бригаду за смену, — ответил он. — Не дотянули — урезают пайку на треть. Два дня подряд не дотянули — урезают вдвое. Неделя невыполнения — и бригаду переводят ниже, на третий. Там руда беднее, а норма та же.
— И чем это кончается?
Ткач пожал плечами.
— Всегда по-разному. Кто-то вытягивает. Кто-то нет. Тех, кто нет, увозят на переработку. — Он хмыкнул, увидев моё лицо. — А ты думал, тут похороны устраивают, с венками и оркестром? Брось. Тут даже земли нет, чтобы закопать. Сплошная вечная мерзлота.
Я ничего не ответил. Он истолковал моё молчание по-своему.
— Привыкнешь, — повторил он слово Семёныча. — Все привыкают.
Четвёртый забой оказался тупиком штрека, расширенным в небольшую камеру. Стены здесь блестели от сырости, и в свете переносных прожекторов в породе искрились те самые крохотные вкрапления. Заключённые разошлись по местам без единого слова. Двое взялись за пневматические отбойники, ещё четверо за лопаты, остальные встали к вагонеткам. Через минуту камера наполнилась грохотом, от которого заложило уши, а в воздухе повисла серая пыль.