За железной дверью начинался коридор, вырубленный в скале, и Семёныч повёл нас по нему, даже не оглядываясь. Своды здесь крепили старыми металлическими арками, поросшими ржавыми наростами, а между ними тянулись кабели в оплётке. Под ногами хлюпало: вдоль стены по жёлобу бежала вода, и где-то в темноте впереди её глухо качал насос.
На стене, там, где луч моего фонаря скользнул по свежему сколу, что-то блеснуло. Я задержался на полшага. В тёмно-серой породе тускло мерцали крохотные вкрапления, рассыпанные, словно звёзды на небе.
«Палладий, — подтвердил Каин. — Бедная руда. Вероятнее всего, отвальная зона».
Я знал это и без него. Это мерцание я узнал бы с закрытыми глазами. Мы подносили сканер к каждому осколку, в котором поблёскивали вот такие же искры. Четыре грамма — и камень летел в вагонетку. Два грамма — и он окончательно уходил в отвал. Двенадцать часов подряд, без выходных.
Я двинулся дальше. Кто-то сзади наступил мне на пятку и выругался.
Коридор вывел нас в казарму. Длинное помещение, вырубленное в породе, с двумя рядами двухъярусных коек вдоль стен и железными шкафчиками в проходе. На потолке гудели обогреватели. От них тянуло горячим сухим воздухом, который не мог перебить сырость, отчего в помещении становилось душно. В дальнем конце виднелась дверь с табличкой «Столовая», и за ней что-то позвякивало.
— Расклад такой. — Семёныч остановился посреди казармы и развернулся к нам. — Здесь вы живёте всю вахту. Наверх поднимаетесь по графику, раз в неделю, и это если начальство позволит. Остальное время вы здесь. Койки разбираете сами. Кто первый занял, того и место. Драться за койки запрещено. Подерётесь, неделю будете дежурить у насосов, а там такое удовольствие, что сами попроситесь обратно наверх, в мороз.
Кто-то из новичков хохотнул. Семёныч даже не посмотрел в его сторону.
— Смена двенадцать часов. Развод заключённых в шесть утра по внутреннему времени шахты. До развода вы на постах, после развода — сопровождение бригад по забоям. Кто где стоит, скажу завтра. Сегодня обустраиваетесь, жрёте и спите. Вопросы?
— А как тут время-то понимать? — спросил веснушчатый парень. — Солнца же нет.
Семёныч хмыкнул.
— По гудку, мало́й. Гудок дали — значит, утро. Гудок дали ещё раз — значит, вечер. Привыкнешь.
Я вспомнил, как на Осколке задавался тем же вопросом. Что такое день, когда нет солнца? Время, когда в колонии включают свет? Когда гудок провозглашает начало смены? А если кто-то забудет опустить рубильник? Тогда мне казалось, что вся наша жизнь держится на этом рубильнике. Теперь я знал, что на Гарте она держится ровно на том же.
Новички разбрелись по проходу, занимая койки. Я выбрал нижнюю в дальнем углу, у стены, откуда просматривалась вся казарма и вход. Бросил на неё баул и уже собирался его распаковать, когда почувствовал на себе взгляд.
Семёныч стоял у двери столовой и смотрел на меня. Долго, внимательно, без всякого выражения на лице. Потом перевёл взгляд на соседнюю койку, где возился с вещами веснушчатый парень, потом на следующего новичка, и так, пока не обошёл всех. Будто сверял нас с каким-то списком, который держал в голове.
«Он заметно напряжён, — отметил Каин. — Пульс по сравнению с шаттлом выше на двенадцать ударов. Дыхание поверхностное. Он чем-то обеспокоен».
«С тех пор как поговорил со старшим уходящей смены у копра».
«Да».
Я отвернулся к баулу. Чем бы ни был обеспокоен Семёныч, новичку, который полдня назад впервые увидел Гарт, полагалось этого не замечать.
Через полчаса за дверью столовой коротко прогудел сигнал, и смена потянулась на ужин.
Столовая оказалась маленькой, на пару десятков человек. Три длинных стола, лавки, приваренные к полу, и раздаточный автомат у дальней стены. Старый, с исцарапанной панелью и мятым кожухом. Возле него уже выстроилась очередь. Каждый подходил, прикладывал запястье к сканеру, автомат жужжал и выплёвывал на поднос порцию.
Когда подошла моя очередь, я приложил запястье, и в углубление подноса шлёпнулась серая бесформенная масса.
Я смотрел на неё несколько секунд, пытаясь перебороть эмоции, поднимающиеся откуда-то из глубины.
Густая, чуть блестящая, с лёгким запахом чего-то синтетического. На табличке над автоматом мигало: «Белковый рацион. Вкус: курица». Я узнал бы эту жижу из тысячи. Белковая каша, которую в посёлке на Осколке выдавали утром, днём и вечером, и размер порции зависел от того, сколько ты за день наскрёб палладия. Мишка каждый раз с надеждой спрашивал, какой сегодня вкус, и радовался как ребёнок, если выпадала курица. Он был уверен, что у курицы самый яркий вкус. Я считал, что они все одинаковые. Дашка любила рыбный, потому что в нём фосфор.
С тех пор я успел поесть в интернате настоящих котлет и плюшек, от запаха которых сводило желудок. Потом был «Монолит», где нас кормили так, что о голоде я забыл вовсе. А теперь я стоял на краю мира, в шахте под карьером, и держал в руках ту же самую кашу. Выходит, все эти годы я уходил от неё ровно на расстояние одного контракта.
Я сел за стол и заработал ложкой. Вкус оказался ровно таким, каким я его помнил. Никакой курицы там, конечно, не было и в помине. Немного соли, немного чего-то сладковатого и густая вязкая основа, которая неприятно липла к нёбу. Я ел спокойно, не торопясь, и только сейчас заметил, что вокруг стало тише.
Напротив меня веснушчатый парень сидел над своей порцией с таким лицом, будто ему подали миску с дерьмом, что было не так уж далеко от истины. Он подцепил ложкой немного каши, поднёс ко рту, понюхал и плюхнул прибор обратно. Двое новичков за соседним столом брезгливо ковыряли жижу и переглядывались. Один из них всё-таки попробовал, скривился и сплюнул прямо на поднос.
— Это что вообще такое? — простонал он. — Это же жрать невозможно.
— А ты привыкай, — отозвался кто-то из ветеранов с дальнего конца стола. — До конца вахты другого не будет.
— Что, и наверху то же самое?
— Везде то же самое. Вся вахта на этом сидит. Подрядчик экономит, ему на нас плевать с высокой колокольни. Зеки тоже это жрут, только у них порции меньше.
Новичок отодвинул поднос и уставился в стол. Веснушчатый тоже так и не притронулся к своей порции.
Я доел, выскреб ложкой остатки по краям углубления и отставил поднос. Поднял глаза и наткнулся на взгляд мужика, который сидел через стол от меня. Лет сорока, жилистый, с короткой седой бородой и сломанным когда-то носом. Ветеран, судя по тому, как спокойно он сам расправлялся со своей порцией.
— Ты гляди, — хмыкнул он, кивнув на мой пустой поднос. — Жрёт и не морщится. Шахтёр, что ли?
— С Осколка, — ответил я. — С отвалов.
— А, ну тогда ясно, — кивнул он, будто я назвал что-то, что всё объясняет. — У вас там небось другого и не видели.
— Видели, но только по праздникам.
Ветеран усмехнулся, отправил в рот последнюю ложку и кивнул мне, будто признал за своего.
* * *
Я долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, пытаясь избавиться от воспоминаний, но эта чёртова шахта подкидывала их каждой деталью. Мерный гул насосов и вентиляции за стеной, сырой запах камня, храп на соседней койке, тяжёлый, с присвистом, точно такой же, каким по ночам храпели старшие пацаны в нашем бараке. Даже каменные своды над головой выглядели так, будто их вырубали по лекалу с Осколка.
У входа горела единственная тусклая лампа, оставленная лишь для того, чтобы тот, кто встанет ночью в туалет, не разбил себе голову о выступ. И в её свете на потолке проступал рисунок породы: тёмные прожилки, светлые разводы, трещины, расходящиеся паутиной от старого крепления.
В детстве я так же лежал в бараке и разглядывал потолок. Рассматривал рисунок камня, словно карту, и прокладывал по нему маршруты. Вот здесь тоннель к посадочному шлюзу, вот здесь склад торговцев, вот здесь трюм — их баржи, где можно спрятаться. Я составлял план побега с планеты, хотя прекрасно знал, что никуда не сбегу. Мне просто нравилось думать, что выход есть.