— Я надеюсь, тебе дадут хотя бы пять лет. — Евгений повернулся к собравшимся и развел руками. — А нечего было оказывать сопротивление при задержании.
— А оно будет? — обреченно спросила Наташа. — Задержание?
— Будет, — кивнул он. — Зря мы, что ли, бензин жгли? Напишете все как есть. И брат тоже. Твое заявление у меня имеется, прикреплю к делу.
— Дайте нам, пожалуйста, десять минут, — попросил Пашка. — Очень нужно разобраться с мотивами.
Евгений усмехнулся.
— Только без членовредительства, пожалуйста. Оставьте кесарю кесарево. — Он посмотрел на часы. — Даю вам десять минут. Время пошло.
В параллельной книге будет немного продолжения. Оно появится и здесь в сжатом виде
Глава 39
Я был баран
До Наташи наконец дошло, что Пашка не помешал ей, а каким-то чудом успел вовремя. Если бы не он, она разыграла бы попытку изнасилования, Саматов потарахтел бы лет на десять, а истинный виновник потирал бы руки. Хотя, возможно, при допросе менты вышли бы на Юльку и через неё — на Абояна, но скорее нет, чем да: работать никому неохота, подозреваемый есть, всех собак повесят на него…
С мыслей сбил Пашка, обратился к Саматову:
— Говори с самого начала. Как увидел Наташу, что подумал и почувствовал.
Интересно, это ему зачем? И правда ему интересны мотивы казаха, или тут что-то другое? Саматов посмотрел на Наташу впервые за долгое время без ненависти. Был ли ей интересен его ответ? Скорее да, взяло верх женское любопытство.
— Я её сначала не заметил. А потом присмотрелся и подумал, что она клёвая. А как играет — закачаешься! Говорит — до костей пробирает. По-моему, я в неё влюбился, но она была холодна, а обычно я девушкам нравлюсь. Абоян, — он кивнул на Дена, которого Алекс опять оседлал, — говорит, что она без денег не даст. «Что, — спрашиваю, — такое?» Он говорит, работает проституткой у армян. Я не поверил, мы пошли смотреть, а она даже не подошла ко мне, хотя заметила! Зато на армяне этом как повиснет!
Наташа вспомнила тот вечер. И что, если бы она не забегалась и подошла к ним, всё изменилось бы? Неужели вот она, точка невозврата? Саматов обиделся, Абоян наплёл с три короба, но зачем? Та же причина: не дала и не даст, потому что другого полёта птица? Так «не достанься ты никому»? Непонятно.
— Он неделю в реанимации лежал! — попыталась оправдаться Наташа. — Его тогда первый день как выписали! Сюрприз был.
Саматов насупился, посопел немного и продолжил:
— Абоян говорит: денег ей дай. А она меня послала! Тогда он говорит, что она считает узкоглазых… ну… хуже животных. Что лучше с собакой, чем со мной, и вообще, гнать меня из России надо.
Наташа аж задохнулась от возмущения. Неужели взрослый человек мог на такое повестись? И даже мысли не допускал, что это поклёп? Или обиженному проще верить, что виноград гнилой и кислый, если его невозможно достать — как в той басне. Но самое смешное — Саматов не врал!
Алекс постучал себя по лбу.
— А то, что она с армянами дружит, тебя ни на какие мысли не навело?
— Я как взбешённый баран… побежал. Такая злость, просто ужас! — Саматов рванул рубашку на груди; этот жест показался Наташе слишком театральным, хотя Бай был искренним.
Рубашка выстрелила пуговицей, та покатилась к Наташиным ногам.
— А поговорить? — пролепетала она, отталкивая пуговицу ногой. — Ты же взрослый! Не детсадиковец, и так дал себя развести! Ты же чуть не сел, дебил! Потому что кто-то что-то про меня сказал.
— Так ты не шлюха, — уронил Саматов обречённо, и прорычал, уничтожая взглядом Абояна: — Вот кто шлюха. Зачем это тебе?
— Я не понимаю, в чём вы меня обвиняете, — затараторил он. — Это какое-то недоразумение, я ни в чём не…
А вот Абоян врал! И отвечать не хотел. Наташа поджала губы и задышала часто, силясь не выпускать ярость из клетки. Получилось. Она скосила глаза на растерянного Тимофея. Парень напоминал Иванушку или Алёшу Поповича — огромный, сильный, но наивный, он не врубался в происходящее и растерянно хлопал глазами.
Пашка, похоже, решил поиграть в злого полицейского и провести допрос: сел на корточки, поднял голову Абояна за патлы, всмотрелся в глаза. Дуэль взглядами длилась несколько секунд, но Наташа ощутила странное, будто бы сошлись два грозовых фронта: клубились облаками, закручивались смерчами, полыхали молниями, а потом один фронт продавил другой, ворвался вихрем, ударил в грудь, разметав всё вокруг. Наташа растерянно захлопала ресницами, понимая, что никто, кроме неё, этого не почувствовал.
Что это было? Пашка одарённый, она одарённая, а Абоян? Неужели тоже? Спросить, понятное дело, она не могла.
Дальше происходило странное:
Дальше происходило странное: глаза Абояна будто бы подернулись белесой плёнкой, он задёргался, оскалился, бешено вращая глазами, словно из него исходил бес. Клацая зубами, он вырывался, силился доплюнуть до Пашки.
— Зачем. Это. Тебе? Отвечай.
Пашка разжал пальцы, стряхивая клочья вырванных волос. Абоян клацнулся лбом о пол, по его телу прошла судорога, он судорожно вздохнул. Елагин, шестёрка мелкая, вскочил и пополз от Абояна, сидя спиной вперёд, отталкиваясь руками и ногами:
— Только не бейте! Не бейте! — верещал он.
Незнакомый блондин встал в проёме двери, толкнул его ногой, возвращая в спальню.
— Говори, — велел Пашка, и Наташа ощутила что‑то тяжёлое, словно голову сжимает тисками, но закрываться не спешила, при этом держа собственные чувства в сундуках. Это требовало огромной концентрации внимания, но стоило того.
— Ненавижу казахов, — пробормотал Абоян, и это была истинная правда!
Вот так номер.
— Они выжили нас из дома в Чимкенте, мы потеряли всё. И теперь эта тварь приехала в Россию и чувствует себя хозяином, я у него, знаете кто? Мисс Клювдия. Смешно?
И снова правда! Пашка что‑то сделал с Абояном, что он резал правду‑матку.
— А ничего, что у тебя фамилия Абоян? — изумлённо проговорил Саматов.
— Я р‑русский, — прорычал он, бешено вращая глазами, — мало ли что фамилия. Ненавижу тебя, сдохни! Сдохни. Он развернулся к Наташе:
— А ты, звезда нашлась. Рисуется, думает, пальцами щёлкнет — и всё к её ногам, а она о нас ноги вытрет. А сама армянам даёт за большие деньги, шкура. Ненавижу таких. Я подумал, что у неё дед мент и посадит казаха.
Фигуры начали расставляться по шахматной доске, и Наташа поняла, что в этой игре она никакая не королева, а в лучшем случае конь. Абоян ненавидел всех, кто красивее, талантливее, успешнее; ненавидел ярких женщин, которые никогда не дадут такому, как он. Просто ненавидел вместо того, чтобы работать над собой! И ненавидел казахов, наверняка и киргизов, туркменов, узбеков и таджиков за компанию. Наташа и Саматов так мозолили ему глаза, что он решил стравить их, чтобы они уничтожили друг друга — в лучшем случае, а в худшем, чтобы кто‑то кого‑то сожрал, а второй остался покалеченным.
И не ошибся, делая ставку на горячую натуру Саматова, обиженного отказом. Ему не хотелось разбираться, достаточно было получить повод, чтобы выплеснуть обиду.
— Тварь ты паскудная! — чуть не плача, крикнул Саматов.
Гнилушка пару раз клацнул челюстями и смолк с несчастным видом. В голове Наташи роились вопросы, но мир если не перевернулся с ног на голову, то прилично накренился. Возник вопрос, какая роль принадлежит Джулии, но Наташа не успела спросить.
Распахнулась дверь: наконец пожаловала милиция. Алекс слез с Абояна, а Саматов крикнул:
— Обыщите его! У него негативы.
Один мент принялся обыскивать Дена, вытащил из нагрудного кармана негативы фотографий. Наташа зажмурилась от стыда; хорошо, милиционер не стал при ней их смотреть.
— Это наговор! Подстава! — бормотал Абоян. — Я буду жаловаться. Уберите руки!
Прогнулась кровать — кто‑то сел рядом. У Наташи все силы уходили на то, чтобы держать сундуки закрытыми.
— Ну, здравствуй, сестра! — проговорил Пашка, обнял её. — Что ж тебя одну оставить нельзя?