Выводя «Людмила Ковач», Наташа думала о том, почему так. Почему у Воеводиной нет привычных четких формулировок? Одно определение этюда чего стоит! «Жизнь это набор этюдов разной степени сложности». Следовательно, этюд — это кусочек жизни? Ответь ей так, кол влепит. Интересно, она так играет со студентами, или это свойство психики настоящего актера?
И конечно, Наташе было интересно узнать, в чем она ошиблась.
Глава 19
Препарирование
В коридоре веселую компанию поджидала Аня Гинзбург, которая ринулась наперерез и спросила как бы у всех, но больше у Беловой:
— Мне стоит заходить?
Лена пожала плечами.
— Я бы не стала. Опустит и выгонит. Как бы в черный список тебя не внесла. Будет клевать, пока не уйдешь.
Аня судорожно вздохнула, а потом отчеканила:
— Не дождется.
Наташа попыталась ее утешить:
— Никто никого не выживает. Так, рабочие моменты. Воеводина показала, кто в доме главный…
Не дослушав ее, Гинзбург развернулась и направилась к выходу, виляя тощими бедрами и излучая раздражение. Странно, пугала ее Белова, а выгребла Наташа. На языке крутилось «хамка», но она оставила мнение при себе, утешившись тем, что вряд ли это личная антипатия. Просто актеры — люди специфические, эгоцентричные, но ранимые.
За свой стол Наташа садилась злющая. И только когда опустилась на стул, вспомнила, что ее ждет, и переключилась с макаронины-Гинзбург на Воеводину, опершуюся о подоконник и внимательно наблюдающую за каждым.
— Ну что, курильщики, нервы успокоили? Трепещете? — серьезно спросила она, но чувствовалось — иронизирует, играет, бросает вызов.
На него ответил Лютиков:
— Не просто трепещем — трепищи́м!
— Это правильно. Ну, с кого начнем наше творческое препарирование? Что притихли?
Наташа и Бай сказали одновременно:
— С меня!
Фехметзанова просто подняла руку, демонстрируя превосходство и уверенность в себе.
— Если они не подходят, то я готов! — Лютиков поднялся, готовый идти на «сцену», и только Наташа считывала ужас за его бравадой, так он боролся со своими страхами и учился взаимодействовать с мастером.
Воеводина его остановила, выставив руку.
— Не сомневалась в вашей троице, но начнем мы с Дениса Абояна. А препарировать его выступление будет Саша, раз он так рвется вперед. Единственное и главное правило: тот, кого обсуждают, молча принимает критику. Молча — значит, не огрызается, не пытается восстановить справедливость, доказав свою правоту. Говорить можно, только если спросят, иначе занятие превратится в базар. Итак, у Дениса был этюд «Прийти, чтобы уйти». Как ты его проанализируешь?
Санек почесал нос с аристократической горбинкой, спрятал беспомощность во взгляде под напускной веселостью и начал анализ:
— Все понятно, что уже хорошо. Человек пришел увольняться с работы и бросил документы на стол. Сыграно местами неплохо, но как-то топорно. Чувств надо больше, как-то так. — Он посмотрел на Воеводину жалобно.
— Твоя оценка?
— Четыре… с минусом.
— Полностью с тобой согласна. Но ты назвал слабые стороны, а сильные упустил. Ладно, может, кто-то другой их увидит.
Наташа удивилась. Он ужасно играл! Его должны были по стенке размазать… Или Воеводина специально раздувает спорный момент, вынуждая отстаивать свою точку зрения? Неприятно чувствовать себя новорожденным ягненком, у которого разъезжаются ноги, а надо бежать. Наивным глупцом, который тронул плывущую по реке щепку и понял, что это глазик крокодила. Капитаном, направившим кораблик на льдину, не подозревая, что под водой многотонный айсберг. Вот сценка. Ее надо разобрать по болтикам, а она не знает, где эти болтики и несущие конструкции, она кажется монолитом.
Воеводина медленно осмотрела студентов. Наташа почувствовала себя мирным жителем среди других таких же беспомощных жертв, на которых в прицел смотрит снайпер, выбирает, кому прострелить голову.
— Наталья? — Снайпер нашел цель и нажал спусковой крючок.
Наташа попыталась анализировать каждое действие Дениса, но для начала сказала:
— Честно, я думала, что, если сейчас назовут меня, то тоже сыграю человека, который пришел увольняться. Вот он мнется под дверью, не решается постучать. Наконец стучит, а дальше я не поняла, он злится, или обижен, или так надо. Если бросает документы — значит, зол. Но до того робел — нестыковочка. А после? Потом он тоже должен что-то чувствовать, а у тебя, Денис, непонятно. Моя оценка — «четыре» с огромным минусом, прости…
— Так, стоп! — сказала Воеводина и продолжила с неким разочарованием: — Меняем формат. Наташа, анализируй все этюды. Лютиков готовится.
Наташа не поняла, что означала смена правил, откуда разочарование Воеводиной. Они первокурсники и только в начале пути, ошибки неизбежны, студенты тут, чтобы исправлять их, а не получать тычки и затрещины. Что ж, она проанализировала, как могла, полагаясь на интуицию, похвалила Люду Ковач и Елагина, поругала Бая и Таню и поставила им трояки с минусом. Причем Бай сам понимал, что отнесся к заданию халатно и смеялся, а Фехметзянова… О, сколько злости может быть в одном человеке! И насколько разной может быть эта злость: мощная, как ядерный взрыв, яркая, как вспышка, и разъедающая, будто кислота — такова злость Фехметзяновой.
— Спасибо за честность, — поблагодарила Наташу Воеводина.
Лютиков разбирал так же, как Наташа. Она напряглась, ожидая разбора своего этюда. Санек оставил его на закуску, наконец проговорил:
— Наташа… Это великолепно! Просто находка. Целый мир в трех минутах, от рождения до смерти. Я видел не тебя, а младенца, потом школьницу… а когда твоя героиня начинала стареть, эти движения, смерть мужа просто на слезу пробили. Браво! — Он зааплодировал.
Приятно! Санек не льстил — искренне восхищался, считал ее талантливой. Следующим был Саматов. Он тоже напоминал новорожденного бычка, убегающего от волчицы — ментально напоминал, не физически. Наташу он разбирал первой, начал так:
— Вот смотрю на Наталью… Поругать в отместку? Я выше этого! Отличная работа. Присоединяюсь к предыдущему оратору, верю, аплодирую.
Хвалил он тех же, ругал тех же, и раздражение Воеводиной росло.
Люда Ковач встала и сказала:
— Мне добавить нечего. Пропускаю свой ход.
К ней присоединилась Белова:
— Признаю свои сирость и убогость.
Наташа покосилась на Фехметзянову, приготовившуюся к атаке. Скоро оторвется, попинает обидчиков, да со знанием дела, по всем больным местам пройдется! Но Воеводина оставила Таню на закуску, обратилась к Елагину:
— Дима, твоя очередь. Признайся, ты знаком с теорией или вытянул на интуиции?
Вопрос застал Елагина врасплох, он растерялся, ответил с промедлением:
— Я сделал так, как посчитал правильным. И все.
Его разбор мало отличался от разборов остальных, и Воеводина испытывала разочарование. Она села на стул, вытянулась, заведя руки за голову — жест был грациозным, кошачьим.
— Давай, Татьяна, удиви меня эрудицией.
Фехметзянова брызнула торжеством, фальшивая полуулыбка стала естественной.
— Начну с похвалы. «Хорошо» я поставила бы Елагину и Абояну. В их работах есть структурные элементы сюжета: завязка, развитие действия, кульминация, развязка. Елагин смотрелся более гармонично, у Абояна лишние движения, смазана кульминация из-за неясности мотивов героя. Людмила отлично сыграла, но кульминация в ее этюде отсутствует. «Четыре» с натяжкой, за игру. Все остальное — что угодно, но только не этюды. Наталье «три» за актерскую игру, она здорово умеет давить на эмоции. Остальные и этого не умеют. Работы остались без оценки, приходите на пересдачу. Что надулись? Учитесь принимать критику.
Наташа ожидала более жестокого разбора. Единственное, что ее взбесило — «И этого не умеют». Так и тянуло огрызнуться, что да, Фехметзянова и этой элементарщины, просто тьфу! — не умеет. Но Воеводина велела не огрызаться и принимать критику молча.