— Первый попавшийся дом, — медленно повторил Павел II, не веря ни единому слову королевы.
— Именно так, Ваше святейшество, — та пожала плечами, — я в Риме впервые и не знаю здесь ни улиц, ни имён.
Папа пожевал толстые губы.
— Тогда кто же, — спросил он наконец, — содержит ваш двор?
— Маркиз де Мендоса, — просто ответила Катарина, — думаю вы его не знаете, он просто молодой кастильский дворянин.
Катарина внезапно с внутренним удивлением увидела, как произнесённое имя ударило по лицу папе, слово перчаткой.
Внешне это не выразилось никак, Павел II не шевельнулся, не переменился в лице, не сжал подлокотник, но он замолчал ровно на то время, какое ей позволило понять, что это имя он, наоборот, знает даже слишком хорошо.
— Маркиз де Мендоса, — наконец сказал он, переварив новость, — и сколько он вам предложил? Больше или меньше, чем я?
— Чуть больше, Ваше святейшество, — ответила Катарина, опасаясь следующего вопроса, который конечно же последовал.
— Могу я узнать точные цифры, мы ведь с вами откровенны, дочь моя, — сказал он так, что Катарина Косача вынуждена была ответить.
— Пять тысяч флоринов, — Катарина не стала лгать в том, что можно было проверить за неделю, — выплачиваемых дважды в год и первую выплату я получила ещё в Рагузе.
Павел II замолчал, потом протянул руку и взял одну из монет со своего стола, повертел её и положил обратно, а Катарина поняла, что он делает это не потому, что ему нужна монета, а потому, что ему нужно несколько секунд прийти в себя.
— Пять тысяч флоринов в год, ежегодно, за вдову без королевства, без войска и без единого замка, — папа поднял холодный взгляд на королеву, — никто не платит пять тысяч флоринов в год из милосердия.
— Ваше святейшество, простите, но маркиз показался мне именно таким человеком, — ответила она с внутренней усмешкой.
— Скажите мне, дочь моя, — Павел II снова взял себя в руки и заговорил спокойно и размеренно, — давно ли вы знакомы с маркизом?
— С августа прошлого года, Ваше святейшество.
— И как же вы с ним познакомились? — продолжил допытываться он.
— Он приехал ко мне в Рагузу сам, — ответила Катарина, — прислал своего человека спросить, приму ли я его, а на другой день явился лично. Он сказал, что идёт воевать с османами, и просил моего благословения, поскольку, как он выразился, идёт мстить за то, что сделали с моим домом, и я его конечно благословила.
Она произнесла это ровно, глядя папе в глаза, и всё сказанное было чистой правдой. Правда она упустила три дня переговоров и три экземпляра договора, но если папа захочет, пусть до всего докопается сам, она не будет давать ему в руки ничего, что заденет кардинала Борджиа или маркиза де Мендосу, не своими руками точно.
— И вы просто потом расстались, — иронично закончил за королеву, сам папа.
— Ваше святейшество, за три года ко мне приходило множество людей. Одни хотели получить от меня услугу, другие рассказывали мне, как они отобьют Боснию, если я дам им денег, которых у меня не было. Маркиз де Мендоса был первым и пока единственным, кто пришёл ко мне не за чем-то, а с кораблями, которые уже были построены и солдатами, которые были готовы воевать и за честь моего королевства тоже. Так что, конечно, я его благословила.
Павел II смотрел на неё, и она видела, что он ей не верит.
— Он воюет и сейчас? — поинтересовался папа.
— Насколько мне известно, да, Ваше святейшество. Я узнаю о нём только от купцов, как и все.
— И что говорят купцы?
— Что он воюет весьма успешно, — Катарина чуть склонила голову, — это всё, что мне о нём известно.
Папа хмыкнул.
— Вы умны, дочь моя, — с этими словами Павел II некоторое время молчал, глядя в огонь и размышляя про себя.
«Возможно конечно, назначить ей содержание всё равно, невзирая на отказ, и это выглядело бы благочестиво, но она примет его уже как милостыню, а не спасение и не станет от этого зависимой от меня. У неё есть пять тысяч в год от человека, который и здесь оказался снова замешан, пока по неизвестной для Павла причине. Самое скверное в этой ситуации было то, что он, наместник Христа на земле, только что предложил вдове и мачехе короля-мученика кров и хлеб, но получил вежливый отказ, потому что о ней позаботился какой-то девятый сын кастильского дома. Если об этом заговорят в Риме, а об этом обязательно заговорят, то говорить будут точно не о его щедрости к бедной мученице за христианскую веру».
— Что же, — решил он наконец, после минуты раздумий, и голос его был снова почти отеческим, как при начале встречи, — мы не станем принуждать вас, дочь моя, но наше предложение остаётся в силе. Если обстоятельства ваши переменятся, если помощь, на которую вы рассчитываете, вдруг иссякнет, то двери Апостольского дворца для вас будут всегда открыты, помните об этом.
— Я буду помнить, Ваше святейшество, — Катарина склонила голову, — и буду молиться, чтобы мне не пришлось воспользоваться вашей добротой.
— Молитесь лучше о другом, — Павел II поднялся, показывая, что разговор окончен, — молитесь о ваших детях, поскольку их судьба заботит нас не меньше вашей.
Катарина замерла на мгновение.
— Ваше святейшество что-то знает? — тихо спросила она.
— Мы знаем не больше вашего, — папа помолчал, — но мы будем спрашивать, поскольку османы иногда торгуют пленниками. Редко теми, кого не собираются отдавать, но это долгая работа, дочь моя, и она требует терпения и средств.
«И средства эти я тебе с удовольствием дам, — договорил он про себя, — если ты придёшь за ними ко мне, а не к этому кастильцу».
Он протянул руку, и Катарина, опустившись на колено, поцеловала кольцо.
— Благодарю вас, Ваше святейшество.
— Ступай с миром, дочь моя.
* * *
Дверь за королевой закрылась, а Павел II постоял посреди комнаты, потом подошёл к столику, и молча взял в руку драгоценный камень, с силой сжал его, так чтобы грани впились в ладонь.
— Пять тысяч флоринов в год, — наконец произнёс Павел II вслух, — за что ты, платишь, сын мой, женщине, у которой ничего нет?
Ответа на этот вопрос не было, но венецианец, тридцать лет проведший среди счетов и товаров, знал совершенно точно: столкнувшись с делами и поступками маркиза де Мендоса, было бы наивно верить в его щедрость, поскольку он был не тем человеком, который просто кидает деньги на ветер, и если он за что-то заплатил, то значит папа просто пока не знает об этой причине.
Он протянул руку и позвонил в небольшой серебряный колокольчик.
— Позовите кардинала Эроли, — сказал он вошедшему секретарю, — и найдите мне всё, что есть в наших книгах о доме Котроманичей. Вообще всё: родословные, браки, завещания, буллы и пришлите ко мне того, кто вёл переписку с королевой Боснии последние три года.
Секретарь поклонился и вышел, а Павел II вернулся к креслу, сел и снова стал смотреть на огонь.
«Ты что-то у неё купил, кастилец, только я пока не знаю, что, — подумал он спокойно, — а когда я узнаю это, посмотрим, чья цена будет выше».
Глава 26
19 декабря 1465 A. D., Апостольский дворец, Рим, Папская область
Кардинал Эроли пришёл через три дня, вечером, и Павел II понял всё, ещё до того, как тот раскрыл рот, поскольку старый юрист выглядел довольно и нёс отдельно толстую кипу документов под мышкой, но в руке держал только несколько листов.
— Нашли, — произнёс папа, показывая ему на кресло.
— Нашёл, Ваше святейшество, — Берардо Эроли положил все документы на стол, остался стоять, а папе протянул лишь то, что держал в руках, — я принёс вам, как вы просили все запрошенные документы, но думаю, вам будет достаточно только этого, я нашёл его в реестрах апостольских нотариусов за август прошлого года. Всё внесено как положено, с указанием сторон, места, свидетелей, копию я снял собственноручно, а книгу реестра велел никому не выдавать без вашего согласия.