— Нас интересует только одно, книга подлинная? — спросил кадий, которому все эти тонкости были мало интересны.
Раввин помолчал, и я с внутренней усмешкой видел, как в нём борется учёная честность, не позволявшая ему объявить подделкой то, что он для себя признал подлинным, и понимание того, что он своим словом поднимет стоимость книги на запредельную высоту. Честность, на мою удачу, оказалась в нём сильнее жадности, но скорее всего, он просто побоялся солгать под взглядом кадия и возможности приглашения другого эксперта, уже с нашей стороны, который опровергнет его слова. То, как появился из неоткуда договор, знай о существовании, которого, евреи никогда бы не пошли в суд, он уже явно предполагал, что такое вполне может случиться.
— Я не могу поклясться в том, чего не видел своими глазами пять веков назад, господин, — осторожно ответил он, — но всё, что я вижу, говорит за то, что рукопись древняя, что язык и подпись таковы, каким полагается быть ответу Саадия Гаона. Более точнее я сказать не могу, поскольку других таких же сборников ответов почти не сохранилось, я и сам держу подобный в руках впервые в жизни.
На лице мастера Франческо появилась лёгкая улыбка, евреи же стали выглядеть весьма печально, услышав заключение собственного учёного.
Выслушав ответ раввина, кадий откинулся назад с явным облегчением человека, с плеч которого сняли тяжёлую ношу.
— Стало быть, книга франка приобретена законно, что подтверждено договором и словом продавца, — довольно заключил он, — а что книга древняя и находящийся в ней текст прописан Саадии бен Иосефом, подтвердил человек, которого привели вы сами. Так что оснований считать книгу добытой нечестным путём у суда нет, а за какую цену хозяин желает продать свою законную вещь, его дело. Иск отклонён, если, конечно, вторая сторона не хочет подать встречный иск о злонамеренности прозвучавшего обвинения.
Кадий посмотрел на мастера Франческо ди Лапо, который ему поклонился и спокойно ответил.
— Господин, я полностью удовлетворён вашим решением. Вы честно и справедливо расследовали дело и полностью обелили моё имя, так что я не смею больше отнимать ваше драгоценное время.
Судья от его ответа облегчённо вздохнул.
— Тогда всё, на этом суд окончен.
Евреи посмотрели на мастера злыми взглядами, мы же с ним выйдя по отдельности из тесной душной комнаты, вскоре сошлись и пошли к его дому вместе.
— Ставьте для начала тысячу двести, — тихо сказал я ему на латыни, — а там посмотрим.
Он скосился на меня, хмыкнул и кивнул.
* * *
Вечером он передал записку, что хочет пройтись со мной на рынок, и я сказав отцу, что пошёл помогать мастеру Франческо, зашёл к нему домой. Тот встретил меня с непроницаемым лицом, запер дверь, и молча пригласил в комнату, где стояла шкатулка, полная такими знакомыми мне кожаными мешочками.
— Еврейская община скинулась и выкупила книгу, сразу после суда, не торгуясь за тысячу двести дукатов, — кратко объяснил мне он, происхождение такого большого количества денег, — я не стал жадничать и ещё поблагодарил их за покупку.
— Надеюсь не стали иронизировать, что пару недель назад они могли купить её за пятьсот? — хмыкнул я, протягивая руки к шкатулке, и развязав один из мешочков, чтобы полюбоваться на венецианское золото.
— Отвечу, как на исповеди, это для меня было самым сложным испытанием, — на лице мастера наконец появилась улыбка, — но, как ты и просил меня, я себя сдержал.
— Они будут нашими соседями, когда мы купим лавку рядом с Эски-Сараем, — кивнул я, — ни к чему нам плодить лишнюю вражду, это плохо влияет на бизнес.
— Честно говоря, это больше всего, что я заработал сам, за всё время, пока нахожусь здесь, без тебя, — он скосился на меня, — и в целом, после продажи «Географии» я мог бы вернуться домой обеспеченным человекам.
— Хотите выйти из дела? — удивился я, — а как же посмотреть на лавку, которая посрамит всех книготорговцев в Константинополе?
— Только поэтому я и остаюсь, — вздохнул он, — деньги меня уже больше не сильно интересуют, я заработал даже больше, чем планировал.
— А на что вы их планировали потратить? — удивился я, — если вам нужна была конкретная сумма.
— Есть одна девушка, тебе, конечно, рано о таком думать, — смутился он, — но в общем, мне обещали отдать её руку, при одном условии.
— Мне прям интересно, — тут же взбодрился я, — каком же?
— Я куплю для нас с ней дом, во Флоренции перед тем, как попрошу её руки, — ответил он.
Я внимательно посмотрел на него.
— У вас есть возможность передать во Флоренцию письмо? — спокойно поинтересовался я у него.
— Да, разумеется, — кивнул он, не понимая, зачем я это спросил.
Я взял лист бумаги, чернила, тростниковую палочку и написал колонки цифр, шифруя всё тем кодом, которым мы переписывались раньше с Козимо Медичи, Джованни Медичи, и явно Пьеро Медичи тоже должны были обучить ему.
— Отправьте это в дом Медичи, — я передал ему лист, — и напишите под цифрами имя девушки, к которой вы хотите посвататься. Не могу, конечно, ручаться, что её вам отдадут с криками радости и фразой «забирай же её у нас скорее», но…
Тут я ухмыльнулся.
— Всё возможно.
Мастер Франческо рассмеялся, принимая это всё за шутку, но чем дольше он смотрел на протянутое письмо с колонками цифр и моё спокойное, смешливое лицо, тем более ему становилось не до шуток.
Он сглотнул комок слюны.
— Почему? — спросил он, — почему ты мне помогаешь?
— Я хочу, чтобы вы работали спокойно, а не волновались о делах, которые я могу решить по щелчку пальцев, — улыбка медленно сползла с моего лица вместе с маской мальчика-сына купца-разносчика кофе.
Лицо Франческо ди Лапо дрогнуло, и я вернул маску обратно.
— Отправьте письмо мастер, и посмотрим на результат, ведь может я окажусь просто болтуном и хвастуном, — тепло улыбнулся я ему.
Он кивнул и показал на шкатулку с деньгами.
— Дом выберем вместе?
Я кивнул.
— Мне нужно лучшее, что сможем купить за деньги, поскольку ремонт будет ещё дороже.
— Тогда как будет предложение, я за тобой зайду.
— До скорого, мастер Франческо, — поклонился я ему и уходя к двери, чувствовал, как в спину мне смотрит очень тяжёлый, задумчивый взгляд.
Глава 21
26 ноября 1465 A. D., Константинополь, Османская империя
С тех пор, как наш вакф пригласил в медресе Ай-София сам Молла Хюсрев, в день начало поступать от одного до двух вызовов на варку кофе стабильно, но пока это были слишком разнородные вызовы, чтобы принять их за что-то серьёзное, так что я просто ездил, варил кофе, подавал его вместе с блюдечком тонко нарезанной лакерды и просто слушал разговоры, которые спокойно велись в моём присутствии. Ничего, что мне было интересно пока не было, лишь кто кого подсидел, кто кому перешёл дорогу, кого куда назначили и прочая болтовня чиновников в основном низшего и среднего звена. Вызовы подобные тому, какой был у меня к жене Чандарлы Ибрагим-бея или Гедику Ахмед-бею, стали крайне редки, что меня конечно печалило, но повлиять я на это никак не мог.
— Мальчик, мальчик! — вынырнул я из раздумий, услышав, как ко мне обращаются на арабском, когда я очередной раз варил кофе в новом доме.
— Да, господин! — я поднялся и поклонился человеку, который был помощником одного из судей.
— Моя жена, слышала, что ты был в доме у господина Чандарлы Ибрагим-бея, — сказал он, — это правда?
— Простите господин, — я покачал головой, — по правилам нашего вакфа, я не могу ни рассказывать куда хожу, ни передавать то, что могу услышать даже мельком. Так что кроме того, что я единственный варщик кофе на уровне, который может обеспечить хороший сервис и заботу о пациентах, я специально не тороплюсь учить османский язык, чтобы не услышать того, что мне не нужно. Для вызова к пациентам, мне он не нужен, так что всё, что касается вызовов, является тайной для всех.