Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Только что. Запах её духов, густой и явственный, почему-то вызвал во мне неприятное, почти болезненное чувство. Самой Анны тут не было. Сбежала, наверняка. Значит, знала о том, что должно случиться.

Впрочем, не драться же ей было. А всё-таки мерзко…

Глаза у мужиков в мундирах выпучились настолько, что я всерьёз приготовился наблюдать одновременный апоплексический удар у всех троих. Кажется, именно так здесь называли то, что в моём времени именовалось инсультом.

Это определили и как причину смерти самого Павла, породив грустную шутку, ходившую и спустя два с половиной века: «Император скончался апоплексическим ударом в висок».

— Свят! — сказал один из заговорщиков.

Другой открыл было рот, но всё ни слова не мог произнести. Третий медленно поставил бутылку на стол и вцепился в подлокотники кресла, словно надеялся, что так защитится от неожиданно воскресшего государя.

— Господа, вы что, тоже его видите? — наконец, выдавил один из них, едва выговорив это «его» и переводя испуганный взгляд на товарищей. — Говорил же, что мертвяк придет, не след орать.

Напряжение последнего часа не позволяло ни на мгновение расслабиться. Даже в бою, пожалуй, бывает легче: там нет таких долгих пауз, когда приходится стоять и ожидать, кто первым решится на неотвратимое.

Там нужно двигаться, думать о том, близко ли противник, действовать. А здесь мы просто смотрели друг на друга, и каждая секунда тянулась мучительно долго, а каждый удар сердца болезненно отзывался в шее и голове.

Но я, как это часто бывало, попытался прикрыть страх юмором.

— Это кто там кричал, чтобы я портки снимал? Кто предлагал себя на роль мадемуазель Лопухиной? — осведомился я, стараясь придать голосу побольше издевательской весёлости. — Сымай штаны!

При этом сам уже начал извлекать шпагу из ножен. Троица тоже постепенно приходила в себя, осознавая, что перед ними не призрак и не плод пьяного воображения. А может, они и с призраком были готовы сражаться — по меньшей мере один из заговорщиков внезапно рванулся к шпаге, лежавшей в стороне.

Яков ринулся к нему, лишь на мгновение замявшись. Он посмотрел на меня, и я успел заметить в его глазах вопрос: можно ли этих господ убивать. Сомнения в бою — путь к поражению.

— Коли его насмерть! — приказал я.

Промедление едва не стоило моему телохранителю жизни. Но онемевший, перепуганный, пьяный преображенец запутался в собственных ногах и повалился на другого заговорщика, тоже начавшего подниматься. И ведь он успел бы схватить шпагу, только чувство вины и хмельное вино сыграли против него.

Яков ударил теперь без колебаний. Клинок вошёл заговорщику в спину, пока он барахтался в кресле, упав на сотоварища. Тот дёрнулся, издал короткий, удивлённый вскрик и попытался обернуться, но Яков уже освободил шпагу и нанёс следующий удар. Потом ещё один. В движениях телохранителя появилось почти отчаянное остервенение. Казалось, он хотел проткнуть офицера насквозь, чтобы лезвие заодно достало и второго.

Однако сидящий в кресле офицер не хотел быть проткнутым, как и его товарищ, уже испускавший дух на коленях друга. Он успел оттолкнуть умирающего офицера. Вместе с креслом после завалился набок, отчаянно пытаясь выползти из-под изогнутой спинки. На лице его было написано такое изумление, словно он никак не мог поверить, что государев телохранитель осмелился пустить в ход против дворян своё мерзкое оружие.

Ещё один заговорщик, сидевший на диване, протрезвел, казалось, мгновенно. Он не стал искать шпагу, а схватил со стола нож для мяса и вполне бодро бросился ко мне. Может, и всё это время он только притворялся пьяным, а на самом деле почти не пил. Движения уверенные, да и в глазах уже нет прежнего изумления.

Только страх и отчаянная решимость убить меня — раньше, чем я убью его. Я не успел даже подумать о каком-либо фехтовальном приёме. Наотмашь, без малейшего намёка на технику, обрушил сверху свою шпагу, словно рубил полено. Удар пришёлся точно по голове. Я вложил в него столько силы, что, наверное, настоящее полено раскололось бы надвое. Но человеческая голова оказалась устроена иначе. Клинок проломил череп, однако рассечь его полностью не сумел.

Заговорщик рухнул. Я остался стоять с оружием в руке, ошеломлённый тем, что только что сделал. Перед глазами всё ещё было его лицо, мгновенно изменившееся после удара. Ещё секунду назад человек собирался меня убить, а теперь лежал у моих ног. И от этого почему-то становилось не легче, а только страшнее.

Убивать на войне — норма. Вне войны — преступление. А как сейчас? Да ведь они сами объявили мне войну! И эта последняя мысль словно бы переключила режим моего восприятия. Никакого сожаления, только расчет и… Я для верности еще и проколол лежащему офицеру грудь в районе сердца.

— Дзынь!

Звон разбившейся посуды заставил меня вздрогнуть и резко повернуть голову.

Там, где сражался Яков, последний заговорщик уже заваливался набок, а возле него стоял Степан Кириллов. В руках камердинера оставалось нечто, ещё недавно бывшее дорогой фарфоровой вазой. Судя по всему, старик незаметно подобрался к противнику сзади и обрушил на его голову произведение искусства, за которое какой-нибудь коллекционер наверняка отдал бы целое состояние и ещё несколько деревень.

— Добрая ваза была, — сокрушённо произнёс Степан Кириллов, разглядывая обломок в руке. — Барыня уж на что любила эту вазу…

Он говорил с таким неподдельным сожалением, что я даже растерялся. Человека, значит, только что огрел, возможно, убил, а переживал из-за фарфора! Впрочем, заговорщик ещё подавал признаки жизни. И потому Яков приблизился к нему и нанёс несколько ударов шпагой в грудь. Клинок с трудом проходил между рёбрами, изгибался, но телохранитель продолжал, пока противник окончательно не затих.

Затем Яков выпрямился и посмотрел на меня. В его взгляде вновь появился тот же вопрос, что я заметил перед началом схватки. Только теперь к нему явно примешивалось другое чувство. Он словно спрашивал: всё ли я сделал правильно? Не подвёл ли государя? И когда я коротко кивнул, на его измученном лице вдруг появилась улыбка. Совсем небольшая, едва заметная, но удивительно счастливая. Человек с простреленным плечом, весь в крови, улыбался потому, что сумел исполнить свою службу и защитить императора.

— Молодец, братишка, — негромко сказал я, чувствуя, как неожиданно перехватило горло. — Не подвёл. И ты, брат.

Яков замер. Улыбка исчезла, уступив место совершенному изумлению. Никогда государь не звал никого из таких, как он, братом. Потом его губы дрогнули, он попытался вытянуться, несмотря на раненое плечо, и только сильная боль заставила отказаться от этой затеи.

— Рад стараться, ваше императорское величество, — хрипло ответил он.

Множество свечей, что эти негодяи сюда натащили для своей попойки, позволяло мне видеть их лица. Степан всё сокрушался об уничтоженной вазе, хотя, судя по тому, как дрожали его пальцы, пережитое не прошло бесследно. Он смотрел то на осколки, то на мёртвого заговорщика и, кажется, только теперь начинал осознавать, что собственноручно ударил важного человека прямо по голове. Однако стоило ему заметить мой взгляд, как он поспешно выпрямился, стараясь выглядеть совершенно невозмутимым. Мол, так я что, я ничего. Так, рядом постоял, поработал на силу тяжести.

Степан мог не чувствовать за собой ответственности, как и привык, я вот я её ощущаю. Я не в своем мире. Я убиваю, я уже меняю историю. Вот что жгло меня огнём, вот на что нужен ответ теперь же. А имею ли я право на всё это? Вот так врываться в ход истории, менять её, убивать людей, которые без моего появления, возможно, остались бы живы? Ведь я спасал собственную шкуру, прекрасно понимая, что, если получится, история изменится. И не просто изменится — вся она пойдёт совершенно иным путём.

А что я сам? А готов ли я к этому?

Мне страшно захотелось присесть. Желательно где-нибудь подальше от трёх покойников, что сейчас лежали посреди комнаты. Я смотрел на собственную шпагу, на тёмные пятна на клинке и с удивлением замечал, что рука начинает дрожать.

9
{"b":"982693","o":1}