Шпага с темляком с мальтийским крестом, да еще и с блестяшками, может, и бриллиантами… Я, как сорока, некоторое время не мог глаз отвести от нее.
Чёрт, а какова работа!
— Дверь заперта? — резко оторвав взгляд от рукояти и гарды, как словно бы пластырь с раны сорвал, обратился я к Кириллову.
— Подпёр, государь. Да только ежели навалятся…
— Знаю, — перебил я. — Долго не удержим. Окна куда выходят?
— Во двор, ваше величество, — ответил старик, понизив голос. — Высоко. Не спуститься. Но вы про то сами знаете.
— Ты не перечь мне! Голову, разве не видишь, ударили бандиты, так что давай, всё рассказывай, будто бы я тут и не был… Значит, дверь. Или другой выход. Думай, Степан, думай! Ты здесь каждый закуток должен знать. И про «птичек», поди, знаешь. Дверь такая должна быть тут. Но не вижу ее.
Он принялся оглядываться, растерянно переводя взгляд с одной стены на другую.
И тут за моей спиной раздался стон. Платошка!
Я обернулся. Платон Александрович Зубов приходил в себя. Сначала зашевелился, потом приподнялся на локтях, потрогал разбитый нос и уставился на кровь, оставшуюся на пальцах. Лицо его сморщилось, он жалобно всхлипнул и только после этого поднял голову. Увидел меня.
Глаза Зубова стали поистине огромными.
— Ваше… — начал он, багровея.
Да его же сейчас удар хватит. Но ни Яков, ни Степан и не пошевелились, только на меня глазели, готовые подхватить повелительный жест. Сами — ни-ни! Дал бог соратничков безынициативных! Я мгновенно оказался рядом с Платоном.
— Молчи! — прошипел я, схватив его за ворот. — Ещё слово, и голову откручу. Понял?
Он закивал. Часто-часто, словно боялся, что можно не заметить согласия. И вправду пёс — побитый пёс, которому хозяин неожиданно позволил приблизиться. А ведь это сам Зубов…
Удивительно, насколько быстро этот человек сумел превратиться из одного из самых влиятельных вельмож империи в жалкое, дрожащее существо.
— Батюшка… Государь… Я ведь… — всё-таки зашептал он, захлёбываясь словами. — Не хотел я! Клянусь Богом! Я думал, отречение… Только отречение…
И вдруг схватил мою руку, принялся целовать пальцы. Мокрыми губами, торопливо, в две секунды вымазав мне всю руку своей слюной и кровью из разбитого носа. Меня передёрнуло. Я брезгливо вырвал руку и оттолкнул его так, что Зубов вновь повалился на паркет.
— Не трогай меня, падаль! — выдавил я. — И молись, чтобы я не передумал насчёт твоей головы.
Ух, какие интонации — это пока что снова не моё, но весьма кстати. Командирской жесткости мне в прошлой жизни порой и вправду не хватало. Сочувствовал всем, и лоботрясам, бывало, тоже.
В дверь тем временем постучали. Не робко, не осторожничая. Бах, бах! Кто-то несколько раз с силой ударил кулаком по деревянной створке, так что подпиравший её стул скрипнул и немного сдвинулся.
— Эй! Отворите! — послышался пьяный голос. — Кто там заперся? Отворяй, говорю! Мне с государем попрощаться нужно.
Я замер, прислушиваясь. За дверью топтался явно не один человек. Слышались шаги, невнятный разговор, кто-то хохотнул. От них пахло вином даже через дверь. Нажрались! А у меня, похоже, обоняние-то отличное.
Я посмотрел на Кириллова, приложил палец к губам и подозвал его ближе.
— Скажи им, что готовишь царя к погребению, — прошептал я Степану на ухо. — И чтобы не мешали. Пусть, мол, государь упокоится с миром. Еще… скажи, что сие распоряжение царя Александра.
Кириллов побледнел ещё сильнее. Губы его задрожали, но старик всё-таки приблизился к двери. На дальнейшее я смотрел с немалым удивлением. И тут же Яков проявил инициативу — приставил шпагу к горлу Зубова.
— К чему пришли! Не велено! — неожиданно твёрдо произнёс Степан. — Государя к погребению готовим. Не мешайте, господа. Дайте хоть славному нашему императору с миром упокоиться! Да и… кхе-кхм… велено мне амператором Аляксандром Павловичем сие. Не пущать! Пока его величество не придет.
За дверью на несколько мгновений стало тихо.
Я уже было подумал, что подействовало, но тут кто-то снова ударил в створку.
— Да мы от Александра и пришли! — говорил тот же пьяный голос. — Отворяй! Нам посмотреть надобно.
Вот сволочи! Посмотреть им надобно. Показал бы я им кой-чего могучее. Но императору негоже светить чреслами. Да ещё перед этими иродами. Они, гады, царя убили! Царя, божьего помазанника! И чувствуют себя в замке хозяевами, бесова чернь…
Ого. И чего это я таким монархистом-то стал?
— Скажи, что у тронного зала уже шампанское разливают и царское золото делят, — прошептал я Кириллову. — Только громче. И с обидой так, будто тебя обделили.
Старик посмотрел на меня с таким выражением, словно окончательно убедился, что государь сошёл с ума. Но послушался.
— Да ступайте вы к тронному залу! — сердито прокричал он. — Там уж шампанское разливают, золото царское делят, а вы здесь покойнику покоя не даёте!
За дверью послышалось какое-то движение.
— Золото? — переспросил второй голос, чуть более трезвый.
— А что, нам разве — и-ик! — ничего не достанется? — возмутился первый. — Зря ли по снегам шли?
Кто-то выругался. Затем раздались торопливые шаги, причём удалялись они настолько быстро, что я невольно усмехнулся. Надо же, даже цареубийц можно заставить забыть о престоле, если вовремя завести речь о том, чтобы поправить финансы.
В коридоре всё стихло. Но радоваться было рано.
— Долго это не продлится, — сказал я, отходя от двери. — Сейчас кто-нибудь вернётся. Или придёт тот, кому действительно нужно убедиться, что я мёртв. И тогда никаким золотом его не заманишь.
— Ваше величество, — негромко произнёс Яков, при этом уверенно держа шпагу на сонной артерии Зубова, — надобно к караульным пробиться. Есть верные люди. Не все же предатели!
— Где они, эти верные люди? — спросил я. — За дверью? Или внизу, пьют за мою смерть? Все враги!
Слово не воробей, снова вылетела эта царёва жалоба. Яков, однако, не поморщился, а стиснул зубы.
— Я бы пробился, государь.
— Верю. Только тебя одного убьют, а меня следом. Мне нужен не геройский труп, Яков. Мне нужен живой охранитель.
— Чего встал? Ищи дверь потаенную! Для птичек! — это я уже Степану.
Тот побежал, мелко перебирая ногами, по широкой дуге обходя кровавое пятно на паркете.
— Так вот же, батюшка! — сказал он.
За портьерой, возле узкого простенка. Дверь сливалась со стеной и почти не была видна, если только не знать, куда всматриваться.
Я бросился туда, едва не зацепившись ногой за перевёрнутое кресло. Отдёрнул тяжёлую ткань, ощупал стену. Деревянные панели, резьба, позолоченные накладки. Никаких тут не может быть секретов, спальня и спальня. Но пальцы сами нашли небольшое углубление возле декоративного завитка.
Надавил. Ничего. Почему? Ещё раз, сильнее. Указал жестом, чтобы то же самое попробовали сделать Яков, потом Степан. Ничего… Тот, что внутри, тревожился и будто бы пытался мне что-то передать. Куда там!
Оглядываясь, я посмотрел на ползающего возле моих ног Платошку. Может, использовать его как таран? Пробить окно к спасенью головою сукиного пса? Нет, он же как вязкая и вонючая субстанция сейчас. Только расплывется по дверному полотну. Еще и воняет.
Проклятье!
Подумав, я выхватил у Якова шпагу. Свою, в блестяшках, было жалко.
— Так. Держите портьеру, — приказал я. — И смотрите, чтобы никто не вошёл.
Острие клинка вошло в узкую щель между панелями. Я осторожно надавил, стараясь не сломать шпагу. Дерево скрипнуло, но не поддалось. Пришлось переместить клинок немного ниже, туда, где должен был находиться запор.
Я снова напрягся, надавил. Давай! В голове снова вспыхнула боль. На мгновение потемнело в глазах, я едва не выронил оружие. Горло обожгло, словно кто-то вновь затянул на нём шарф. Пришлось прислониться плечом к стене и переждать приступ.
Только не сейчас! Опять не вовремя. Эти приступы… вот уж не это наследство хотел бы я сюда приволочь из прошлой жизни.