Впрочем, настоящего сражения так и не получилось. Люди, которые ещё недавно были готовы участвовать в вооружённом выступлении, теперь разбегались кто куда. Одни бросались в переулки, другие пытались смешаться с народом, третьи даже снимали с себя какие-то отличительные элементы обмундирования.
Но офицеры, судя по всему, решили стоять до конца. Я видел несколько человек с обнажёнными шпагами. Один размахивал оружием, пытаясь остановить бегущих солдат, другой стоял совершенно неподвижно, словно заранее смирился с собственной смертью.
Вот ведь какая смелость! Её бы на пользу Отечеству обратить. Пусть бы турку били или француза… Или с французами заодно бить англичан. Вот ведь ещё предстоит мне задачка «со звёздочкой», от которой можно и «звездануться», если только эмоциям не поддаваться и не объявить войну Англии уже завтра.
Но пока я видел тех, кому не придётся воевать в ближайшее время. Этих офицеров или убьют сейчас же, или казнят после. Однако воспевать безумство храбрых я не собирался. Кто поднял оружие против законного государя, должен понимать, чем рискует.
Хотя убивать всех подряд тоже было бы глупостью. Живые заговорщики могли рассказать куда больше мёртвых. И Сибирь большая. Её заселять нужно. И Америка… Эка меня понесло в дела государственные. Скорей бы уже.
А тем временем солдаты, которых привели заговорщики, уже стремглав улепётывали от греха подальше, и не прозвучало ни одного выстрела.
Преследовать бегущих никто не стал. Я уже собирался приказать отправить за ними хотя бы несколько десятков солдат, но вовремя остановился. Распылять силы сейчас было совершенно недопустимо. Разве правильно, чтобы верные мне роты гонялись по всему Петербургу, пытаясь вылавливать одиночных беглецов? Их могли заманить в засаду, отрезать от основных сил или просто перебить поодиночке. Нет, всему своё время. Сначала необходимо окончательно закрепить за собой власть, а уж потом заниматься розыском преступников.
И здесь возникал один весьма важный вопрос. Что скажет Кутузов?
Авторитет Михаила Илларионовича в армии уже был немалым. Конечно, можно было бы посетовать, что он не сумел удержать собственных подопечных, некоторые из которых оказались в Михайловском замке среди заговорщиков. Но рубить с плеча не следовало. Сейчас куда важнее было понять, какую сторону Кутузов займёт и насколько далеко готов зайти в её поддержку.
Впрочем, немного зная этого человека по истории, я почти не сомневался в его поведении. Хитрый интриган, настолько хитрый, что умудрялся избегать большинства интриг. Ну, возможно, за исключением той, которая позволила ему в 1812 году возглавить русскую армию. Михаил Илларионович наверняка прекрасно чувствовал, за кем сейчас сила, и именно к тому постарается присоединиться.
А сила пока была за мной. Причём не только в вооружённых людях, не только в самом факте моего чудесного воскресения и явления народу. Имелось ещё одно оружие, которое в нынешнем времени могло оказаться куда действеннее ружей и пушек.
— Государь, у нас пленные, — сообщил мне Линденер, который вернулся к крестному ходу, но не один и не только с солдатами: вёл офицеров с уже связанными руками.
Тех самых, кто осмелился извлечь шпагу против своего императора.
— Дорогу в крепость забыли, генерал? Только к Палену их не сажайте. По отдельности. Ещё следствие учинять, не нужно, дабы договорились о чём арестанты, — сказал я.
А после увидел… на меня смотрят, словно чего-то ждут. Моего вознесения на небеса? Прости мя, Господи, богохульника.
Слова государя они ждут.
— Слушайте меня, дети мои! — закричал я.
И голос, как назло, дал петуха. Причём так обидно взвизгнул, что мне самому захотелось поморщиться. Но я быстро справился с этим недоразумением, прокашлялся и продолжил уже более уверенно.
— Братья и сёстры мои во Христе! Счастлив я видеть вас, не преступивших закон, не поправших веру свою и не оставивших государя в час испытания!
Люди, и до того не сильно шумевшие в ожидании, начали вовсе стихать. Сначала те, кто находился ближе, затем стоявшие поодаль. Кто-то передавал мои слова дальше, кто-то просил соседей замолчать. И я видел, как меняются лица.
Ещё несколько минут назад здесь царили испуг, растерянность, даже паника. А теперь на меня смотрели с таким восторгом, что становилось не по себе. У стариков дрожали губы, женщины крестились, солдаты вытягивались, словно стояли перед строевым смотром. Даже те, кто недавно бросился бежать от выстрелов, возвращались, пытаясь пробраться поближе.
— По уму править буду! По справедливости! Что лучшее было у матушки моей — оставлю, что было доброго от Петра Великого — вспомню…
«Утро стрелецкой казни, например», — подумал я, но это была так… шутка.
А шутить вслух нынче не следует.
— Милостью моей верные сыны Отечества и подданные мои осыпаны будут, — продолжил я, чувствуя, как постепенно крепнет голос. — Враги мои пусть не взыщут. Но если нынче же не сложат оружие, не покаются перед Господом и государем своим, то и моего прощения не заслужат! А вы, люди добрые, дети мои. И я вам отец. Не должно сыновьям идти против отца, как и отцу не должно обижать детей своих!
Последние слова вызвали особенно громкие возгласы. Кто-то закричал «ура», его немедленно поддержали другие, и на несколько мгновений мне пришлось замолчать. Впрочем, я был этому даже рад. Горло уже начинало болеть, а впереди предстояло сказать ещё немало.
Давать громкие обещания сейчас было опасно. Ведь их потом придётся исполнять. Так, тезисно определил свою предвыбор… программу своего царствования. И нечего тут думать, что если Екатерина, мать эта грехопавшая, приняла что полезное, как административную реформу, например, то я изменять стану. Нет. Можно ненавидеть узурпаторшу русского трона, но нельзя не отметить, что в первый период своего правления она немало пользы принесла.
А слово в этом времени значит очень многое, особенно слово монарха. Если государь пообещал и не выполнил, доверие к нему исчезает быстрее, чем можно предположить. А там недалеко и до подобных казусов, один из которых только что едва не завершился моим убийством.
— Разнесите по всему Петербургу весть, что жив я! — продолжил я. — Что призываю всех к спокойствию, к согласию и верности Отечеству! Пойдите, выпейте по чарке за моё чудесное избавление, случившееся по воле Господа нашего и заступничеству Пресвятой Богородицы, покровительницы России! Нынче все трактиры для вас открыты будут. Милостью моей накормлены и напоены станете! Но завтра же — за работу! Ибо в труде и созидании будущее России. И труд этот должен быть достойным!
Вот тут толпа взревела уже совершенно по-другому. Одно дело — слушать государя, рассуждающего о справедливости, и совсем другое — узнать, что сегодня можно бесплатно выпить и поесть. Я даже заметил, как несколько молодых мастеровых немедленно принялись пробираться к ближайшему переулку. Наверняка побежали занимать места в питейном заведении, пока остальные не опомнились.
Крестный ход между тем продолжался. Меня вновь подняли на руки, и я, возвышаясь над головами, продолжал вещать. Впереди двигались священнослужители, несли иконы и хоругви, над толпой плыли церковные песнопения. Процессией руководил архиепископ Амвросий, а отец Иоанн уже находился в крепости. Признаться, я переживал за него. Очень хотелось, чтобы старик благополучно пережил весь этот сумасшедший день. Однако показывать беспокойство было нельзя. Слишком много глаз сейчас следило за каждым моим движением.
— Сына моего удерживают силой! — вновь закричал я, когда шум немного стих. — Злодеи желают извести всю нашу фамилию, помазанников Божьих! Памятью матери моей заклинаю их остановиться, покаяться и не брать на душу новых грехов! Но ещё раз объявляю: кто доставит мне главных заговорщиков, Беннигсена прежде всего, тот будет награждён так, что и детям его, и внукам хватит!
Я сделал паузу, стараясь перевести дыхание. Перед глазами мелькали лица, поднятые руки, иконы. Где-то в стороне плакал ребёнок, которого мать держала над головами, чтобы он увидел государя. А рядом здоровенный солдат, не стесняясь, вытирал слёзы рукавом мундира.