— Пошли! Вставай, бесов сын! — сказал Николай.
Я и услышал, и почувствовал шаги. Старший Зубов приближался.
— Вот, глянь! — сказал он, показно взял мою руку и обронил ее.
Она немощной упала на пол. А ведь я уже был готов взорваться. Мысленно запрограммировал себя, чтобы извлечь нож из-за тесемки на панталонах, где он припрятан. Но пока ждем. Лучший конфликт — тот, которого не состоялось. Так думают те, кто не вытянет драку. Я пока не вытяну. Но придет время… Чую я, что еще найдется на мою голову сегодня приключений. Ни к чему сейчас же за ними бегать, как дурной кот за мухой.
— Видал, девица ты плаксивая? Не шевелится. Издох сатрап, — проговорил Зубов, и голос у него был как дёготь.
Шаги простучали мимо. Куда? Только не за ширму, не к кровати! Там же труп одного из заговорщиков, которого оставили следить за комнатой.
Вновь готовность номер раз. Я даже поудобнее подвинул руку, чтобы быстрее вооружиться. И всё равно мне понадобится пара мгновений, чтобы схватить нож, а тот ведь может… Нет, шаги направились всё же в другую сторону. Скрипнул шкаф. Николай Зубов вернулся.
— На вот панталоны, гусь ты куршивый! Смени, и пошли в общество. А то невесть чего подумают. Мы в одной упряжи нынче. Да и Александр сейчас каков, с горя или сгоряча многое дарует — и земли, и титулы. Пошли! И пить хватит. Ты, когда во хмели, дурной, — говорил старший из Зубовых, а уж потом тихо добавил: — Да и в ином положении неразумный.
— Я побуду! Я переоденусь и побуду, — почти простонал Платошка.
— Хлясь! — еще одна оплеуха прилетела не так чтобы давно бывшему всесильным южным генерал-губернатором Платону Зубову.
— Пошли, бесов сын! — Николай, по всей видимости, подхватил брата за шкирку, как шкодливого кота, и потащил прочь.
Еще немного времени, и шаги стали удаляться. Стало совсем тихо.
Я вновь приоткрыл глаз.
Надо мной возвышался потолок, украшенный лепниной. Не бетонная плита, не деревянные балки какого-нибудь блиндажа, а высокий, богато отделанный потолок с причудливым орнаментом.
Свет нескольких десятков свечей отражался в позолоте карнизов, заставляя тени медленно двигаться по стенам.
Слушая тихий треск фитилей и цепляясь взглядом за вычурный декор, я никак не мог заставить себя рационально думать. Размышлять о стратегии, когда вокруг бархат, воск, вензеля да округлые задницы херувимов… Я прекрасно помнил взрыв. Помнил смертельно раненого парня, которого пытался спасти, собственную кровь и серое небо. Там кровь… тут кровь…
А потом, когда я начал подыматься, меня вновь прибило к липкому от крови паркету. В моей голове закрутились чужие воспоминания. Ясно: если не переживу это, не прочувствую, от меня не отстанут. Словно бы ОН жаловался.
Сначала они напоминали обрывки сна. Вот высокая женщина с холодными глазами и тяжёлой причёской, украшенной драгоценностями. Огромный зал, наполненный людьми в расшитых мундирах.
Вот я — мальчик, стоящий перед ней и отчаянно пытающийся не заплакать — почти все силы уходят на это. Мне тяжело. Я не хочу. Я спать был бы рад под нянькино скрипучее пение. Где отец? Почему столь много гвардейцев?
Затем другое лицо — пожилой мужчина с усталым взглядом, протягивающий руку навстречу ребёнку. Потом внезапно возникли белые колонны, строй солдат, ружейные стволы, сверкающие под солнцем, и чей-то властный голос, отдающий команды.
Картины сменяли одна другую с невероятной скоростью. Я видел людей, которых никогда прежде не встречал, но при этом почему-то знал их имена. Слышал разговоры на французском и немецком языках, причём понятно каждое слово, хотя в прежней жизни я французским владел на уровне «комон са ва». Перед глазами мелькали письма, бумаги, военные карты, лица офицеров в париках и мундирах, придворных, женщин. И вместе с этими воспоминаниями в сознание проникало нечто куда более страшное.
Чужая боль. Я ее уже контролировал, решил не прогонять. Даже как-то прислушивался. Может, в ней ответ окончательный: кто я теперь такой?
Боль это была не физическая. Душевная, накопленная за долгие годы, густая и едкая, словно яд, которым медленно травили человека с самого детства. Она не имела ничего общего с обычной обидой или разочарованием. Куда там! Везде, везде предатели — вот от какой вороном кружащей мысли хотелось кричать, рвать на себе одежду, биться головой о стену, лишь бы хоть на мгновение избавиться от неё.
МАТЬ.
Перед внутренним взором вновь возникла женщина с холодными, властными, нелюбящими глазами. Екатерина. Императрица. Мать, которая отняла у сына всё, что могла, — любовь, доверие, право распоряжаться собственной судьбой, Империю. Она держала его, меня, вдали от власти, окружала людьми, что шпионили за каждым шагом, и даже собственного внука предпочитала видеть наследником престола — только бы не Павла. Не его. Не меня. На глазах непроизвольно выступили слёзы.
ЗА ЧТО?
Вопрос был не мой. Он принадлежал человеку, чьи воспоминания сейчас заполняли моё сознание. Маленькому мальчику, который когда-то ждал материнской ласки и не дождался. Молодому мужчине, вынужденному всю жизнь доказывать собственное право на жизнь и уважение. Императору, получившему, наконец, власть, но так и не сумевшему избавиться от страха, что её вновь отнимут — тоже вместе с жизнью.
Затем пришли другие лица. Жена, дети… Александр.
Красивый молодой человек с большими глазами и мягкими чертами лица. Любимый сын, наследник, будущий император. Тот, кому отец хотел передать державу, кого одновременно любил и подозревал, кому пытался внушить собственные представления о долге и чести.
«А он лгал! Лгал!» — рвалось наружу, я насилу удержал.
И теперь именно это лицо причиняло самую страшную боль. Не потому, что сын стоял среди убийц.
Сын… Я едва не застонал. Потому что в этот момент две боли слились в одну.
Мой сын, того меня, из будущего, лежащий в закрытом гробу. И чужой сын, меня нового, который, возможно, предал собственного отца. Два совершенно разных человека, две судьбы, разделённые столетиями, вдруг оказались связаны одной невыносимой мыслью. Я потерял сына, которого любил больше собственной жизни. А тот, чьё тело сейчас каким-то образом принадлежало мне, потерял не сына, но самоё веру в того, ради которого жил.
И если моя боль была болью окончательной утраты, то его — болью страшного предательства. На мгновение мне показалось, что сердце не выдержит.
Мерзкое, приторно сладкое лицо графа Палена, генерал-губернатора, которого я возвысил, которому я доверился и мой сын. Пален — главный заговорщик. Они словно бы смеялись. Над ним. Надо мной так посмеяться уже не получится.
За моего сына, которого уже никогда не вернуть. За чужого сына, который, возможно, сейчас готовился надеть корону, едва упавшую с отцовской головы. За детство Павла и его страхи, его одержимость и растерянность.
Всех… Всех заставлю ответить!
Мысли и вопли души, пусть и удаляющейся, все еще не позволяли мне подняться. Два сознания в одном теле сражались друг с другом. Да нет! Я мысленно усмехнулся. Сражение — это когда друг дружку бьют. А я не навязывал свои боли, не жаловался. Я выслушал, прочувствовал эту боль, испил, но теперь… Прочь!
В комнату кто-то зашёл. Не один, двое. Опять! Что ж вы парами ходите? Лосины на мужиках, парочками… Куда я попал?
Шаги были несмелыми, словно бы опасались кого-то. Меня? Мертвого?
— Лежит? Может, на кровать положить болезного… Бедный государь, — говорили рядом со мной, потом очень тихо, так что и я, бывший рядом, с трудом услышал: — Пусть в аду горят тати! Цареубийцы!
— Дурень ты, чё ли? Еще пришибут за слова энтии. Наше дело сторона. Скажут — сделаем, — говорил другой голос. — Пошли отсель подобру-поздорову. Не думаю я, что слуги нужны нынче тута.
— А может, возьмем чего? — спросил голос первого.
От звона пощечины я даже немного повел веками. Но не шевельнулся.
— Никогда не было такого, кабы я воровал! Пошли прочь, Яков! Мы предали его!