Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Ему стало страшно. Не стыло и мерзко, а по-настоящему страшно. Ведь эти люди только что убили императора. Не какого-нибудь случайного офицера, не солдата, не человека, чья смерть затерялась бы среди множества других потерь. Они убили помазанника Божьего, которому приносили присягу, перед которым склоняли головы, от которого получали чины, ордена и имения. И теперь стояли перед его сыном, громогласно требуя, чтобы тот немедленно принял престол.

А что помешает им убить второго императора? Эта мысль возникла внезапно, словно кто-то шепнул её прямо в ухо. Александр посмотрел на Палена, затем на Беннигсена, на остальных офицеров и гражданских чинов. В каждом из них ему теперь чудился демон и убийца. Человек, однажды переступивший через присягу и кровь государя, вполне способен сделать это снова. Особенно если новый император окажется недостаточно сговорчив.

Он почувствовал, как похолодели пальцы.

— Где мой отец? — неожиданно тихо спросил Александр. — Я хочу его видеть. Как вы его убили?

Пален нахмурился.

— Ваше величество, сейчас не время.

— Я хочу видеть батюшку! — закричал Александр, и голос его сорвался. — Немедленно! Вы слышите⁈ Я хочу знать, что вы с ним сделали!

Он рванул к двери, но один из офицеров невольно шагнул навстречу. Совершенно машинально, возможно, даже не собираясь преграждать дорогу. Однако Александр остановился так резко, словно перед ним обнажили шпагу. Он посмотрел на офицера, на его руки, на оружие у пояса и медленно отступил.

Именно в этот момент он окончательно понял, что находится в плену.

Пленником его делали не запертые двери и не приставленные часовые. Пленником его сделал страх перед людьми, которые уже доказали, что способны на всё. Сейчас они называли его государем, но достаточно одного неосторожного слова, одного приказа арестовать виновных — и кто знает, не обнаружат ли завтра утром ещё одного императора, внезапно скончавшегося от апоплексического удара. Что и сказать, наследственность. Вопросы крови.

— Вы обещали… — повторил Александр, уже почти шёпотом. — Господи, ведь вы обещали… Меня же будут знать, как сына-убийцу.

Казалось, что только общественное мнение и то, каким он будет казаться, но не быть, волновало теперь Александра Павловича. Может, так и было. Сам цесаревич, становящийся императором, не мог пока что разобраться в бушующих своих чувствах.

— Ваше величество, — произнёс Беннигсен, до сих пор сохранявший молчание, — произошло несчастье, которого никто не желал. Но исправить случившееся невозможно. Армии необходим государь, а России — спокойствие.

Александр поднялглаза.

Беннигсен стоял перед ним уверенно, с той холодной собранностью, которая отличает людей, привыкших распоряжаться чужими жизнями. На его лице не было заметно ни раскаяния, ни даже особенного волнения. Он говорил о смерти Павла Петровича так, словно докладывал о неудачно завершившемся манёвре. И Александр вдруг подумал, что именно такие люди страшнее всего. Они способны совершить чудовищное дело, а затем спокойно обсуждать, какие распоряжения следует отдать на следующее утро.

— Несчастье? — переспросил он. — Вы называете это несчастьем?

Беннигсен промолчал.

Александр хотел продолжить, но вдруг заставил себя остановиться. Он видел, как изменилось выражение лица Палена, как переглянулись двое офицеров у двери. Эти люди начинали терять терпение. И если он продолжит обвинять их, требовать объяснений и угрожать наказанием, то может не дожить даже до рассвета.

Нет, так нельзя — ему срочно необходимо была иная роль, иная маска. Сейчас он достанет её из рукава, будто марионеточник — куклу… Внук Великой бабушки, Екатерины, он всегда умел почувствовать, как можно угодить ей и не быть при том врагом отцу. Только кукла на нитках — он же сам.

Александр Павлович обладал качеством, которое придворные нередко принимали за мягкость характера. Он умел скрывать собственные мысли, угадывать желания собеседника и говорить именно то, что от него ожидали услышать. Жизнь между Екатериной и Павлом, двумя совершенно разными дворами, давно научила его этому искусству. Он привык улыбаться, когда хотелось кричать, соглашаться, когда внутренне возмущался, и сохранять почтительность перед людьми, которых боялся или ненавидел.

Он опустил голову, прикрыл лицо ладонью и позволил себе несколько глубоких, прерывистых вдохов. Со стороны всё выглядело так, словно молодой человек, наконец, берёт себя в руки, справляясь с потрясением. На самом деле Александр лихорадочно соображал, как убедить заговорщиков в своей покорности, не связывая при этом себя ещё такими обещаниями, о которых впоследствии придётся пожалеть.

Нужно было дать им то, чего они хотели. Пока… Дать самого себя.

— Простите меня, господа, — произнёс он, наконец, медленно поднимая голову. — Я… я не владею собой. Слишком страшное известие. Вы должны понять меня. Ведь речь идёт о моём отце.

Пален внимательно посмотрел на него. В голосе Александра появились новые нотки, и граф, несомненно, заметил перемену. Однако объяснил её вполне естественным образом: молодой человек после всех уговоров понял необходимость принять власть.

— Разумеется, ваше величество, — ответил граф несколько мягче. — Мы все глубоко скорбим о случившемся.

«Лжёшь, мерзавец», — подумал Александр, но заставил себя благодарно кивнуть.

— Я понимаю, граф. Понимаю, что вы действовали ради государства, — произнёс он, с трудом выговаривая каждое слово. — Но мне нужно хотя бы несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Еще немного.

— Минут у нас нет, ваше величество, — возразил Пален. — Войска ждут.

Несколько офицеров вновь опустились на колени. Первый сделал это с такой поспешностью, что едва не зацепил шпорой соседа. Второй последовал его примеру, третий замешкался, но, заметив выражение лица Палена, тоже поспешил склониться. Вскоре почти все присутствующие стояли перед Александром Павловичем на коленях, опустив головы и ожидая, когда он, наконец, примет власть.

Впрочем, смирение это было весьма обманчивым.

Один из полковников уже мысленно примерял генеральские эполеты. Он считал, что нынешняя ночь непременно должна принести ему повышение, а вместе с ним и хорошее имение с несколькими сотнями… Да чего тут мелочиться — тысячами душ.

Другой офицер, прежде не раз обойдённый наградами, рассчитывал получить место при дворе, желательно такое, где не требовалось ежедневно рисковать собственной шкурой. Третий думал о денежных долгах, которые новый государь, несомненно, должен был помочь погасить людям, столь самоотверженно содействовавшим его восшествию на престол.

Он тут не по идеологическим причинам, и даже не потому, что убитый император требовал службы, но карал за воровство. Карточный стол привёл его сюда, долги чести, что нельзя не покрыть, хотя бы и ценою чьей-то жизни. И частью он это уже сделал. Некоторые, кому он проигрался, списали долг за то, что офицер примет участие в заговоре. Были и деньги, крохи из которых достались многим участникам заговора. Но и этого было мало.

Стоит погнуть спину, если потом жизнь наладится.

И вот эти-то люди, такие разные, стояли теперь на коленях перед перепуганным молодым человеком и в умах своих делили будущие милости. Чины, ордена, поместья, должности, придворные звания — всё представлялось почти осязаемым. Некоторые даже успели прикинуть, кого из нынешних сановников следует немедленно отправить в отставку, чтобы освободить наиболее привлекательные места. И только изредка чей-нибудь взгляд невольно обращался к двери, за которой ожидал в молчании мрачный замок, ещё недавно принадлежавший совершенно другому государю.

Леонтий Леонтьевич Беннигсен держался несколько в стороне. Он не суетился, не пытался первым произнести поздравления и вообще выглядел значительно спокойнее многих товарищей. Впрочем, спокойствие его объяснялось не отсутствием честолюбия. Беннигсен рассчитывал получить куда больше, чем очередной орден или несколько деревень с крепостными.

11
{"b":"982693","o":1}