Объяснение, конечно, лукавое. Грамм прекрасно умеет приспосабливаться, то есть изменять и себя, и окружающий мир. С другой стороны, я не обманываю: искин, во-первых, не может выйти за рамки этического блока. А во-вторых — не видит в подобном выходе ни малейшего смысла. Зачем улучшать то, что и так работает идеально?
— Программу… запрещено иметь? — осторожно поинтересовалась Лил.
— Получить-то, наверно, можно. — Я нахмурился, пытаясь подобрать верную и понятную аналогию. — Возьмем книги, — я кивнул на забитые ячейки за ее спиной. — Десять таких комнат — будет текст программы. Как его иметь, и кто будет в нем разбираться?
Глаза Лил, и без того не слишком узкие, испуганно распахнулись во всю ширь.
— Так много?!
Она невольно оглянулась на бесконечные ряды стеллажей, будто впервые осознала масштаб. Ее рука дрогнула — книга чуть не выскользнула. Йон сделал полшага назад, но Лил остановила его быстрым жестом — ладонь поднялась, как будто говоря: «не надо».
— Десять комнат… — повторила она тихо, почти шепотом.
Разговор зашел в тупик. Мы стояли, смотрели друг на друга и молчали.
— Знаете, — прервал я паузу, — нам нужно начать все с начала.
— Что значит «с начала»? — в голосе Лил мелькнуло настороженное любопытство.
— Очень просто, — старательно улыбнулся я. — Мы найдем удобное место, сядем, нальем по кружечке пива — или что там у вас принято пить? — и я расскажу, как развивались компьютеры на Земле. А вы мне расскажете, как этот процесс проходил у вас, на Гелле.
Предложение встретило горячую поддержку и неподдельный энтузиазм. Похоже, копание без особого толка в заплесневелых бумажных кирпичах уже давно сидело у Лил и Йоны глубоко в печенках. Они быстро погасили фиолетовую иллюминацию, подхватили пластиковые кейсы и поспешили на выход. Я кратко растолковал ситуацию Тилю и последовал за геллянами под удивленными взглядами «диких».
Вместо спуска к лагерю мы направились… вверх по лестнице.
— На крышу, — коротко прокомментировала направление Лил, не оборачиваясь.
Путь затруднений не вызвал; только последний лестничный пролет, тот, что под самым выходом, обрушился. Но на его месте уже стояла новенькая металлическая лестница — легкая, прочная, явно не земного производства. Совсем скоро через вырубленный в вездесущих кустах туннель я вылез под палящее флоридское солнце. Пришлось зажмуриться — глаза после полумрака библиотеки не сразу привыкли к свету.
А когда привыкли — я оторопел.
Неподалеку, посередине кое-как расчищенной от зелени площадки стоял… агрегат. Прямоугольная платформа толщиной примерно три фута, сделанная из темного, почти черного металла с матовым отливом. Сверху — очень основательные на вид кресла-ложементы с подголовниками и подлокотниками: спереди два, потом еще два ряда по три — всего на восемь мест. В конце — что-то типа отсека для вещей.
Мечта минималиста.
Нет ничего похожего на органы управления: штурвала, руля, джойстика, приборов, рычагов, ручек, педалей. Никаких аэродинамических элементов, полное отсутствие крыши и ветрозащитного стекла. Просто кусок железа с креслами и больше ничего. Разве что снаружи, спереди и сзади, на цилиндрах-проставках длиной в пару футов установлены крупные полусферы, отполированные до зеркального блеска.
Рядом красовался серебристый шатер палатки, что-то вроде металлической печки, складные кресла под навесом, коробки и прочее, более-менее понятное снаряжение полевой стоянки. В том числе — я прямо позавидовал — полуоткрытая душевая.
Видя мое недоумение, Лил с улыбкой указала рукой на аппарат:
— Наш космический челнок.
А чуть позже, видимо, неверно истолковав мое замешательство, добавила с ноткой гордости:
— Наш лагерь. Располагайся.
Пиво нашлось — называлось оно, конечно, совсем по-другому. На вкус — кисло-сладкое, слегка шипучее, слабоалкогольное, с легким травяным привкусом. Ничего общего с земным лагером, кроме того, что пузырьки тоже щекотали язык. А вот жестянки оказались схожими: чуть другие пропорции, чуть иначе устроен язычок, но форма, вес, даже звук открывания — все до мурашек знакомо. Одинаковые руки, одинаковые мозги на уровне физиологии… одинаковые решения.
Разный язык, разный оттенок кожи, разная история — все это вдруг стало неважным перед общим застольем. После дюжины жестянок даже Йон, кажется, начал понимать меня без перевода — кивал, когда я говорил медленно, иногда с улыбкой повторял отдельные слова.
Ничего из истории Земли я не скрывал — просто не видел в этом ни малейшего смысла. Да и знаний у меня не хватило бы, чтобы выдать какой-то серьезный секрет. Рассказывал все как есть: от ламповых ЭВМ до топологических суперов. Лил слушала с огромным интересом — и сразу конспектировала капиллярным стилом на тонком листе пластика. Йона сидел рядом и читал, что она пишет, иногда тихо комментировал на своем языке, и Лил кивала, не отрываясь от записей.
Что до Геллы… после рассказа мне многое стало понятно. Их ученые и инженеры умудрились вляпаться сразу в два технологических капкана. Хотя «умудрились» — это я зря: причина как раз очень понятна и даже предсказуема.
На Гелле существует только одно государство. Частная собственность есть, но очень специфическая — совершенно непонятное мне право владения в рамках традиционных приоритетов. Соответственно, вся фундаментальная и прикладная наука сосредоточены в огромных холдингах. Конкуренции между лабораториями и институтами нет в принципе. Нет борьбы за гранты, за лучшие кадры, за патенты, за рынок. Зато благодаря сверхцентрализации на выбранные направления выделяются колоссальные ресурсы — такие, о каких программисты на Земле могли только мечтать даже в жирные годы холодной войны.
Исследования хоть и малоэффективны, все равно двигаются достаточно быстро. Но строго в тех направлениях, которые признаны приоритетными и находятся под прямым контролем топовых боссов.
Абсолютный приоритет на Гелле один — космос. Все остальное либо обслуживает космос, либо существует постольку-поскольку. А где космос — там физика, в самом широком смысле — от антигравитации и силовых полей до гиперпространственных переходов. Понятно, что без быстрых расчетов никак не обойтись, однако сами по себе компьютеры никогда не считались самоцелью.
Тему полупроводников они начали, как и мы, с германиевых транзисторов. Кремний попробовали — но он, как и на Земле, потребовал чудовищно сложной и энергоемкой очистки. У нас — какой-то гений кремний продавил, у них — сомнительные эксперименты отодвинули в сторону. Не из злого умысла — а за ненадобностью. Германий отлично закрывал все текущие потребности.
Когда дело дошло до микросхем, германий не подвел: плотность элементов росла неуклонно и безостановочно. Все специалисты были искренне уверены: вычислительная техника развивается отличными темпами. Ну еще бы, удвоение числа элементов каждые десять-двенадцать лет!
Геллане так бы и совершенствовали свои технологии и, вполне может быть, когда-то добились бы прорыва, но несколько крупных катастроф, вызванных низкой радиационной устойчивостью германия, изменили приоритеты. Жизни космонавтов оказались все-таки важнее научно-производственной инерции.
Со скрипом и скрежетом, с ожесточенным сопротивлением академических советов и менеджмента заводов, маховик индустрии провернулся. Началась эпоха кремния.
Переход занял несколько десятилетий. Но когда он все-таки произошел — прогресс пошел очень быстро. Никто особенно не удивился: списали на «накопленный опыт». Компьютеры наконец-то перестали напоминать шкафы и тумбы, уместились в настольные ящики — уровень земной техники последней четверти ХХ века. Только софт заметно примитивнее и утилитарнее, а использование — гораздо более консервативное.
И тут, когда частоты процессоров перевалили за гигагерц, гелляне с размаху влетели во второй капкан.
После сотни лет успешной «работы» сломалось правило масштабирования, которое на Земле вывел в каком-то лохматом году Роберт Деннард. То самое, которое лежало в основе куда более популярного закона Мура.