Вот только надо понимать: «сохранилось отлично» в тропиках означает что-то типа «заросший кустами холм». Кусты и лианы полностью закрыли нижние этажи, деревья проросли сквозь трещины в стенах, а кое-где из разбитых окон торчали целые кроны. Лишь прямая линия обреза крыши отчетливо напоминала о том, что когда-то здесь были не джунгли, а человеческий порядок.
Неподалеку от библиотеки нас встретил неожиданно ухоженный лагерь. Полдюжины палаток, деревянный стол со скамьями, тканевый навес, очаг, аккуратно сложенный из плоских валунов, полки для посуды и несколько пластиковых канистр с водой, расставленных в тени. Книгокопатели двадцать пятого века не собирались портить себе желудок полевыми рационами и спать на голой земле.
Вайлдбор сразу вступил в долгий, вязкий разговор с местным старшим — то ли дежурным, то ли просто самым авторитетным из присутствующих. Охранники перекидывались короткими приветствиями со знакомыми, шутили, хлопали по плечам. Нас с Тилем как бедных родственников оттеснили в сторону и молча ткнули пальцем: «вот тут ставьте палатку». А затем все дружно сделали вид, что забыли о нашем существовании.
Слава Сатоши: единственное, о чем я мечтал, — это залезть в спальник и отрубиться минуток на шестьсот. И судя по тому, с каким энтузиазмом Тиль принялся потрошить рюкзак, его мечта мало отличалась от моей.
Так или иначе, заснули мы после торопливого обустройства мгновенно, совершенно наплевав на гул голосов, треск костра и запах готовящейся еды.
Проснулись поздно — солнце высоко, лагерь почти пуст. Никакой еды, кроме рационов, мы не принесли. Ну кто мог ожидать, что тут все оборудовано получше, чем в детском скаутском кемпинге? Хорошо хоть за стол пустили, дали кипяток в закопченном чайнике и полупустую банку растворимого кофе. А как мы поели — дежурный лениво махнул рукой на тропу в сторону библиотеки:
— Идите туда. Все сами найдете.
Библиотека оказалась неожиданно близко — сотня ярдов, не больше. В конце хорошо набитая тропа перешла в туннель, прорубленный в кустах, а затем мы как-то совсем незаметно миновали бывший главный вход и оказались в широком, полностью заросшем холле. На несколько секунд я замер, пальцы сами собой легли на рукоять пистолета — показалось, что из-под завалов или темных провалов бывших дверей выскочит что-то живое, быстрое и голодное.
Но кроме привычного шороха разбегающихся крабов и крыс — ничего; страх отступил. Мы достали фонари и направились в темноту внутренних проходов. Яркие лучи выхватывали тлен и гниль: мокрый бетон, разбитый глубокими трещинами, заросший мхом и тонкими сорняками; черные потеки сажи от факелов, обвалившиеся куски перегородок, повороты и глухие темные тупики. Заблудиться, впрочем, тут совершенно невозможно — расчищенная дорога одна, тьма то и дело разрывается пятнами солнечного света, пробивающегося сквозь разбитые окна и проломы в перекрытиях. Пройти тут, наверно, можно и без фонарей.
Я почему-то был уверен, что нам придется спускаться вниз, в подвалы и бункеры, где обычно хранят самое ценное. Но все оказалось наоборот — мы поднимались. Не сразу и нелегко — на два пролета в одном месте, потом длинный, извилистый проход по этажу и опять подъем. Лестничные пролеты каким-то чудом уцелели; вообще, надо признать — при виде заросшего кустами холма я решил, что внутри одни руины. Оказалось же, что здание в основном цело, по крайней мере, наружные стены и несущие железобетонные конструкции почти не пострадали.
На четвертом этаже нас ждал сюрприз: массивная металлическая дверь. Но какая и в каком состоянии! Основа — полудюймовые листы нержавейки, массивные, торчащие во все стороны ригели замков, какие-то очень специальные шарниры и упоры. Четыре сотни лет ничем не смогли навредить этому монстру; а вот люди… люди справились.
Но далось это непросто. Клочья металла, рваные края, беспорядочные пропилы, следы от кувалд и ломов. Судя по всему, дверь брали штурмом не один месяц — или не один год.
Тиль медленно провел ладонью по искореженному краю, будто гладил живое существо.
— Умели же предки строить… — тихо, почти благоговейно сказал он.
— Да уж, — согласился я, глядя на изувеченный металл. — Похоже, здесь хранили что-то действительно важное.
— Сломали недавно. — Тиль ткнул пальцем в один из свежих срезов.
Я пригляделся.
— Диском пилили. И неплохим!
Тиль медленно обвел лучом фонаря все, что осталось от двери.
— Эрнесто впервые связался с «дикими» года три назад. Книги они принесли уже потом.
— То есть первое, что они у него попросили… — начал я.
— …инструмент для резки металла, — закончил мысль Тиль.
Где-то впереди раздался глухой удар железа о железо. Потом еще один, и еще. Похоже, местные книгокопатели возятся с чем-то тяжелым.
— Как-то даже смешно, — сказал я тихо, почти себе под нос. — Дверь. Просто дверь, пусть и крепкая, из нержавейки. Четыреста лет стояла. Поколения мародеров приходили, плевались, ругались, долбили, ковыряли — и ничего. Но стоило в процесс вмешаться одному гуманитарию-идеалисту — и все. Одни руины.
Тиль удивленно посмотрел на меня, но я уже шагнул вперед, туда, где то и дело мелькали отсветы чужих фонарей и слышались приглушенные голоса.
Прежде чем встретиться с «дикими», мы зашли в одну из ближайших комнат. Когда-то здесь действительно располагалось спецхранилище. Сейчас вдоль стен, от пола до потолка — грубо вскрытые ячейки из нержавейки: тонкой, в отличие от дверей, и не способной сопротивляться ударам кувалды. Посередине — огромная куча книг, свертков, коробок. По сути — уже мусор: влажный, полусгнивший, местами покрытый толстым слоем черно-зеленой плесени.
Я провел пальцем по краю распахнутой дверцы — уплотнитель давно превратился в потрескавшийся, крошащийся серый камень. Заглянул внутрь — и увидел пару забытых или брошенных книг.
Сверху лежал «Великий Гэтсби». Уже влажный, изрядно покоробленный, но в принципе вполне целый.
— Ты и тут не нужен. — Я поддел пальцем обложку. — Бросили, «зеленый свет» не помог.
Случайность, конечно. Никто из «диких» не писал в школе эссе по благоглупости Фицджеральда. Но вышло символично…
— Какое варварство! — Тиль осторожно пошевелил ботинком кучу. — Многие книги почти целые!
— Берут, что еще держится, а все остальное — на корм плесени. Как всегда, — пожал плечами я.
— И много они… так?
Я прикинул объем кучи по отношению к количеству ячеек.
— Думаю, примерно четверть сохранилась.
— Всего лишь! — Тиль почти простонал. Кажется, каждая потерянная книга для него ощущалась как личная утрата.
Мне было, честно говоря, все равно. В старом мире я считал книги на бумаге нелепым атавизмом, а библиотеки — дорогостоящей блажью старых маразматиков. То есть все следовало оцифровать и выложить в Сеть, а некоторые наиболее крупные библиотеки — оставить как музей, для отдельных, имеющих историческую ценность изданий. Все же остальное — признать разбазариванием денег налогоплательщиков и пустить на топливные брикеты.
Не слишком изменилась моя точка зрения и сейчас. «Утерянная» в Распаде макулатура, без сомнений, сохранена искином в цифровых архивах и может быть напечатана при малейшем его желании. Да и наша экспедиция — никак не про сами книги; это имитация, элемент дурацкой игры, которая нужна мне, чтобы лучше понять новый мир. Ну и заодно — нам с Граммом до чертиков интересно познакомиться с неизвестными конкурентами — книгоискателями.
А здесь и сейчас мне просто нужно привести Тиля в чувство.
— Слушай, хватит паники. Четверть уцелела — уже подарок судьбы, — успокоил я художника. — Это много: десятки, сотни тысяч томов. Вам… нам этого хватит с лихвой!
— Да-да, точно… — Тиль нервно кивнул, оглядывая кучи. — Их тут действительно… очень много.
Кажется, он так успокаивал сам себя. Надеюсь, успешно.
К тому моменту, как мы добрались до места, где кипела настоящая работа, Тиль уже пришел в себя. Колеблющийся свет керосиновых ламп выхватывал из тьмы силуэты «диких» — одни с хрустом ломали ячейки, будто вскрывали консервные банки, другие — зверски делили книги на «годные» и «гнилые». Даже меня покоробило такое пренебрежение к остаткам великой культуры. А Тилю — хоть бы хны: смотрит на процесс скорее с любопытством, чем с ужасом.