Тиль продержался часа два. То ли алкоголь наконец развязал язык, то ли ностальгия, а, скорее всего, — сама тайна уже жгла его изнутри. Он очень хотел рассказать. И очень боялся.
Гарнитуру я снял еще когда мы сидели с Ив. Тиль, похоже, «голос» вообще не носил — во всяком случае, я не заметил ни малейших признаков. Но этого ему показалось мало.
— Хорошо, — шлепнул он ладонью по столу. — Не боишься, что за тобой начнет ходить Фигура?
— Нет, — твердо заверил его я.
— Тогда пойдем, полюбуемся рыбками.
Мы вышли на пирс — тот самый, к которому обычно швартовали лодки проголодавшиеся яхтсмены и арендаторы катеров. Тиль дошел до самого конца, немного поколебался и все-таки сел на потемневшую от времени доску, по-мальчишески свесив ноги над водой. Мне ничего не оставалось, кроме как устроиться рядом.
— Смотри сам, — вздохнул Тиль тяжело. — Многие знания — многие печали. Я не сомневаюсь, если «голос» узнает, что я кому-то все рассказал, за мной начнет ходить фигура. Я не переживу такого позора. Соседи узнают. Сара — бывшая жена — до сих пор в меня верит, хотя мы давно порознь… Но я больше не могу молчать. Слушай.
Господин Оулмайр действительно был известным художником. Он выставлял свои работы на Острове, отправлял их на многочисленные выставки во всех кластерах. Полотна покупали и просто любители, и профессиональные декораторы интерьеров, и даже муниципалитеты. Музеи тоже брали — не часто, но брали. Писали отзывы, то и дело приглашали выступить в университете. Все шло прекрасно.
Пока в один момент гордыня не толкнула его на роковую проверку.
Оулмайр решил посмотреть, как «поживают» его произведения. Правильно ли висят, хорошо ли освещены, нельзя ли сделать несколько поляроидных селфи для друзей? Начал с Пуэрто-Рико, столицы — там недавно для ратуши купили сразу три его полотна. Но картин в ратуше не оказалось. «Голос» мягко успокоил: «Работы в ротации, подождите месяц-два — и их обязательно повесят».
Обеспокоенный господин Оулмайр метнулся в один музей, во второй, в третий. Везде примерно одно и то же: «недавно сняли», «скоро повесим», «идет реэкспозиция».
Он потребовал доступа на склады музея. «Голос» не смог отказать, но и не помог. Тиль разбирал коробки вручную: первый склад, второй, третий… Количество невостребованных картин оказалось ужасающим. А потом «голос» вежливо извинился и сообщил, что нужные работы несколько дней назад отправили в музей на другом конце планеты.
Тогда-то Тиль и сел за подсчеты.
Он взял данные по продажам с аукционов и выставок, усреднил по городам кластеров, экстраполировал на пару сотен лет назад… и пришел к совершенно убийственному выводу. Во всех музеях, даже с учетом огромных складов, хранится едва ли десятая часть «выкупленных» работ. А скорее всего — намного меньше.
— Я понял, что мои полотна просто уничтожены, — рыдал мне в плечо Тиль. — Они сожжены, порезаны, смыты растворителем! И не только мои. Они никому, никому, никому в мире не нужны.
— Деньги же платили… — начал я, уже догадываясь об ответе
— Из жалости! — почти закричал Тиль. — Мне платили из жалости! Понимаешь?
— Погоди… — я попытался его успокоить, — кто-то же покупал их для себя.
— Даже друзья… — он снова всхлипнул, да так по-детски, что мне стало не по себе. — Только у одной тещи висела моя картина в холле. У одного — в кладовке, рулоном, как купил. У другого — в гараже. У третьего я вообще ничего не нашел. Они просто хотели сделать мне приятное! А я ведь тоже у них что-то покупал. И тоже оставлял валяться где придется.
— А другие… предметы искусства? Ты проверял?
— Проверял. Лучше бы не проверял… — Тиль горько усмехнулся. — Все то же самое. Даже у продавцов чертовой рыбы!
Он ткнул пальцем в сторону проплывающего мимо темного плавника.
— Ты хоть раз пробовал рыбачить?
— Конечно, — кивнул я, все еще не понимая. — Дело нехитрое. Я даже прикидывал, сколько можно заработать… неплохо должно выходить.
— Большая часть рыбаков вообще не выставляет улов на променад. Рестораны выкупают почти все. А ты посчитай — столько рыбы просто не съесть.
— Не может быть… — возмутился я.
Хотя уже понимал: еще как может.
— Эд… — Тиль посмотрел на меня совершенно пустыми глазами. — «Голос» нас содержит. Как зверьков в зоопарке.
Я молчал. Сказать было нечего.
— Не знаю, как с этим жить. Если бы не Рита… я бы давно уже… — Он судорожно вдохнул. — Но Рита… Это все, что у меня осталось.
Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза:
— Вот теперь и ты знаешь.
Тиль резко поднялся и пошел прочь — быстрым, неровным шагом, будто боялся, что я окликну его следующим вопросом… тем самым, на который он боится отвечать даже самому себе.
Я остался сидеть на краю пирса.
Вода тихо шлепала о сваи, рыбы лениво скользили в зелено-коричневой толще, равнодушные, сытые, ничего не знающие о музеях, картинах и человеческой гордыне.
Вопрос про фигуру стал первым, который я задал Грамму по дороге домой. Ответ оказался прост: за гражданами, которые представляют опасность для общества, неотступно следует фигура. Робот наблюдает, вмешивается, если что-то идет против правил. Вплоть до применения парализатора. Эдакая передвижная тюрьма без решеток. По меркам моего старого мира выглядит не слишком страшно, почти как браслет на ноге. Но здесь редко кто выдерживает больше пары лет такого позора.
Дальше я перешел к самому интересному:
— Давай начистоту, Грамм. Какой процент сделанного руками уничтожается?
Со мной искин играть в «ротацию», понятное дело, не стал:
— В зависимости от направления. Как правило, не более пятидесяти процентов.
— Мой новый знакомый утверждает, что все его работы уничтожены.
— Информация не вполне достоверна. Двадцать один процент работ Тиля Оулмайра сохранен. Они экспонировались, и он их видел.
— Даже имя знаешь… — Я невесело усмехнулся. — Вот что значит камеры.
Всезнание Грамма меня уже не удивляло, но о художнике стоило позаботиться.
— Кстати. Не вздумай как-либо преследовать Тиля.
— Его поведение не требует наблюдения.
— Сегодня не требует, а завтра потребует… — проворчал я.
Удивляться или как-то обижаться на искина из-за уничтожения «произведений искусства» я и не думал. Баланс макроэкономики нового мира у меня не сходился еще с самых первых дней, однако такое убийственно простое решение в голову просто не приходило. И вот теперь детали встали на положенные места.
Не нужны люди экономике, не нужно и их творчество.
Обидно, досадно — а что делать-то?!
Можно подумать, подобного не происходило на планете четыре сотни лет назад. Как бы не так. Доплачивали, еще как доплачивали — додумались без всяких искинов! Художникам — чтоб рисовали, писателям — чтоб писали, студентам — чтоб учились вечно. А народные промыслы, фестивали и прочие ремесла? Бюджетная черная дыра. И ничего, никто от осознания собственной ненужности не помирал. Жрали, еще и добавки просили.
Посему меня интересовал ответ на куда более циничный вопрос:
— Многие люди догадываются? Ну, что их труд летит прямо в утилизатор?
— Оценочное значение не превышает трех процентов.
— Опять пресловутые три процента, — усомнился я. — Что-то маловато…
Но, немного подумав, решил: оценка близка к реальности.
Картины во всех мирах стояли на особинку — иной «шедевр» можно сотворить за пару минут с помощью ведра краски и палки-мешалки. То есть количество «работ» может быть совершенно любым, практически бесконечным.
И куда, спрашивается, искин должен девать это никому не нужное барахло?!
А возьми Тома, к примеру. Он с друзьями будет восстанавливать металлорежущего ретромонстра лет двадцать, месяц за месяцем, по заранее выделенному гранту-кредиту. Потом ребята на этом станке постараются работать — изготавливать железки для таких же реставраторов. Отбивать затраты, так сказать. Бухгалтерия выйдет значительно сложней, дольше, запутаннее. Да и места для хранения много не надо.