Изменение в привычном ходе событий начались с малого: из мескита, футах в ста от нас, на прогалину вылетел белохвостый олень. Совсем небольшой, на длинных тонких ножках. Он шарахнулся в сторону, приметив людей, но мгновенно передумал и рванул мимо — видимо, решил, что двуногие все-таки меньшее зло, чем-то, что гналось за ним сзади.
Ему бы это удалось.
Но кто-то из охотников заорал:
— Какой большой «кролик»!
И эта глупая ошибка смяла внутренние предохранители.
Стрелы посыпались почти одновременно. Олень сделал еще несколько отчаянных, уже судорожных скачков — и рухнул. Задние ноги подкосились, передние еще пытались грести по земле, но тело уже не слушалось. Он упал с коротким, жалобным, почти человеческим стоном и остался лежать, тяжело дыша, еще живой, но уже наполовину парализованный.
«Львы» с победным гиканьем рванули к добыче — и резко остановились, будто налетели на невидимую стену. Перед ними хрипела в траве не добыча, а совсем юный олененок. «Новая» коричневая шерстка, почти человеческие глаза, в которых отражалась боль и непонимание. Он смотрел прямо на нас — и, кажется, плакал.
Я не выдержал первым. Подошел, опустился на одно колено рядом. Зачем-то погладил его по горячей шее, чувствуя, как под пальцами бьется сумасшедший пульс. Потом поднял мачете и одним резким движением перерезал горло.
Тугая струя ярко-алой крови хлестнула по сухой траве, забрызгав мне руки и штаны.
Кого-то из девушек тут же вывернуло наизнанку.
Я держал голову олененка, прижимая к земле, пока судороги не стихли окончательно. Когда наконец поднялся, вокруг стояла тяжелая, вязкая тишина.
Обломив торчащую из спины стрелу, выставил ее на вытянутой руке перед лицами охотников:
— Чья?
Минута мертвой тишины.
— Моя, — почти шепотом сказала Кейт, узнав оперение.
И тут же разрыдалась — навзрыд, закрыв лицо ладонями, сотрясаясь всем телом.
Том шагнул к ней. Смущенно, почти неловко обнял подругу за плечи, притянул к себе, пытаясь хоть как-то унять эту дрожь. Он что-то тихо бормотал ей на ухо — слова было не разобрать, да и неважно: просто звук голоса, тепло рук. Кейт уткнулась лбом ему в грудь, продолжая всхлипывать, но уже тише, не так отчаянно.
Остальные стояли вокруг молча.
Никто не знал, куда деть глаза.
Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то смотрел в землю, на уже подсыхающие пятна крови в траве. Победная эйфория, которая только-только начала разгораться, как спичка на ветру, погасла мгновенно.
Джон смущенно кашлянул в кулак:
— Ладно, это не кролик. Это олень. Но ведь твой выстрел — лучший из всех!
Кейт отстранилась от Тома, вытерла лицо рукавом. Глаза красные, но страх и страдание отошли чуть в сторону, дав место робкой радости. Она глубоко вдохнула, еще раз всхлипнула и кивнула.
Ожили и «Львы»:
— С сотни футов, в движении, прямо в позвоночник! Жаль не я!
— Мастерский выстрел, Кейт, поздравляю!
— Да все команды от зависти сдохнут!
— Мы же за этим сюда и пришли — за добычей!
— Мясо-то, мясо королевское будет!
Джон вытащил из легкого полевого рюкзачка фотоаппарат-поляроид:
— Таскал-таскал, думал уж, никогда не пригодится!
Кейт, все еще всхлипывая, но уже выпрямив спину, встала впереди. Том все еще держал ее за плечо — теперь не для утешения, а просто чтобы она чувствовала, что он рядом. Остальные обступили тушу кругом. Улыбки, поднятые большие пальцы — все по классике.
Меня же беспокоил совсем иной вопрос: от кого спасался олененок?
После фотосессии тушку подвесили за задние и передние ноги на длинную палку и понесли в лагерь торжественно, как древние охотники — мамонта. Оставляя за собой тонкую дорожку кровавых капель на сухой земле.
Кейт шла впереди, высоко подняв подбородок.
Уже в лагере, пока свежевали и разделывали тушу, я увидел их.
Две собаки. Косматые, почти как волки, но заметно крупнее, с тяжелой, широкой грудью и мощными лапами. Они неподвижно стояли вдалеке, на границе зарослей, и смотрели на нас. В них явно намешались какае-то породы — в старом мире так не выглядели и не смотрели. Джон тоже их приметил, поморщился, потрогал рукоятку мачете и, похоже, отмахнулся от «пустяка». Ведь пара псов — ничто перед толпой вооруженных «Львов».
А вот меня мачете, подвешенное к поясу, совершенно не успокаивало. Это в первую очередь инструмент раба с плантации — отлично рубит сахарный тростник, ветки, даже копать или рыхлить землю им удобно. Но как оружие против быстрых собак — полный кошмар. Тяжелый, почти тупой на конце клинок, ужасная балансировка, никакой гарды.
Конечно, мастер и таким неуклюжим железом напластает тигра или слона тонкими ломтиками. Жаль только, что такого мастера среди нас нет. Студенты сильные и ловкие, но с мачете никогда не работали. Как и я — взял этот «убер-девайс» в руки, можно сказать, впервые в жизни. Против стаи — почти бесполезно.
Огляделся вокруг. Мескит на роль оружия подходил примерно никак. Кривые, перекрученные, сучковатые ветви с колючками. Разве что навалить вал вокруг лагеря? Но их на дрова-то рубить тяжело и долго, один я точно не справлюсь. А ребята едва ли поддержат паранойю.
Разве что… я вспомнил, что недалеко в заросли мескита вклинивалась сладкая акация, молодые побеги которой выглядели вполне пригодными для изготовления примитивного копья. Пошел проверить, и правда, через четверть часа вернулся с тремя более-менее годными палками длиной футов по десять.
Джон, увидев мои приготовления, только рассмеялся:
— Три копья? Против двух псов?
Остальным и дела не было до этих метаний. Они жарили мясо: по-простому, огромными кусками. Парна́я оленятина шипела, жир капал в угли, запах пошел такой густой и первобытный, что слюна потекла даже у тех, кого час назад тошнило от вида крови.
Вот только собак прибавилось, их стало три, и они подошли ближе. Потом — четыре или пять, в сумерках уже и не разглядеть.
Джон, надо отдать ему должное, опасностью не манкировал. Отрядил ребят нарубить побольше дров и разложить несколько дополнительных костров вокруг лагеря. Я же ободрал колючки и заострил концы, а затем принялся прокаливать палки над углями, пока дерево не потемнело до черного цвета и не стало ощутимо тверже.
К полуночи вокруг лагеря кружили десятки силуэтов. Злобные глаза то и дело вспыхивали в темноте отражением пламени костра. Они не лаяли; глухо рыча, подходили к самой границе света — но пока ее не переступали. Никто не спал; Джон раздал по две волшебных таблетки. Наоборот — мы все энергично рубили мескит при свете факелов: и на дрова, и на импровизированную баррикаду.
Когда первый луч солнца перевалил через край горизонта и лизнул поляну, собаки были готовы. Они стояли плотной, неровной подковой, охватывая лагерь с трех сторон. Крупные самцы — впереди, самки и молодняк — по краям.
Мы ждали. Парни сжимали рукоятки мачете, девушки держали луки на полувзводе — пальцы побелели на тетивах.
— Самое время вызвать кавалерию! — сказал я, ни к кому особо не обращаясь. Голос вышел хриплым, чужим.
В этот момент стая рванула вперед.
Совсем не как в кино — красивой волной и дружным броском. Наоборот: рваными, неровными прыжками — кто-то впереди, кто-то отстает, кто-то заходит сбоку. Просто голодные звери, которые увидели, что добыча слабее, чем казалось ночью, в отблесках пламени костров.
Я выдернул копье из земли. Древко легло в ладони — непривычно, но надежно. Первый удар вышел на удивление — в грудь ближайшему псу. Попал хорошо, да только дерево не металл — острие лишь скользнуло по ребрам. Собака взвизгнула, отскочила, но тут же вернулась. Том орудовал своей палкой рядом: коротко, судорожно, больше отмахивался, чем колол. Одна собака увернулась, вторая — мелкая рыжая сучка — вцепилась ему в голень. Том заорал нечеловечески, рухнул на колено, кровь хлынула по ноге. Кейт и Ив пускали стрелы из-за наших спин — быстро, но не точно, наконец, одна из них все же попала в бок мелкой сучки, заставив ее бросить жертву.