После напряжённой суеты и возни, хлопнула дверь, и самолёт поднялся в воздух. Пройдя над Японией чуть довернул и взял курс на Владивосток

Во Владивостоке, в отличие от чинного Токийского аэродрома было шумно. Гремели почтово–багажные тележки, механики возились с самолётами, из грузовика выкидывали мешки с почтой, у соседней стоянки, с задорными матерками заправляли транспортник.

В комендатуре, усталый седой майор посмотрел предписание, сверился с расписанием и сообщил, что вечером есть рейс до Хабаровска, а дальше придётся лететь с пересадками так как прямой машины до Москвы не было.

— Сколько времени займёт? — спросил Алексей, убирая документы.

Майор ещё раз посмотрел расписание.

— При нормальной погоде, на всё про всё, трое суток, товарищ генерал. — Через Хабаровск, дальше Чита, Красноярск или Новосибирск, а там уже как сложится с рейсами.

Первый участок он пролетел на стареньком Ли–2, хранившем память о войне в виде десятков разнокалиберных заплаток по фюзеляжу и крыльям. Салон был почти полный. Вместе с ним летели офицеры, несколько гражданских специалистов, пожилой инженер в стареньком пальто и женщина с пятилетним мальчишкой. Алексей устроился у окна, поставил чемодан под ноги и впервые за последние месяцы с удовольствием отметил, что никому от него ничего не нужно. Не требовалось разбирать донесения, принимать решения, слушать переводчиков или объяснять кому–нибудь, почему очередную инициативу следует сначала обдумать, а потом уже выполнять. Он попытался читать газету, но через двадцать минут заснул и проснулся только перед посадкой.

В Хабаровске полсуток ждали погоды, а в Чите пришлось несколько часов провести в небольшом аэровокзале, а в Красноярске меняли самолёт. Машины попадались разные: нормальные пассажирские Ли–2, чисто транспортные борта, которые снова приспосабливали под гражданские перевозки, один раз попалась не переделанная военная машина с жёсткими сиденьями вдоль бортов и никого это особенно не волновало. Гражданский воздушный флот только возвращался к обычной работе, используя то, что имел под рукой.

В Новосибирске Алексей выбрался в буфет и заказал первое нормальное горячее за весь день. Пожилая женщина в сером застиранном переднике и заколке на волосах, принесла щи, хлеб, котлету с гречкой, поставила всё на стол и только после этого рассмотрела погоны и две Золотые Звезды на кителе. Взгляд у неё задержался сначала на наградах, потом на лице.

— Сынок, неужто это всё твоё?

— Моё, — спокойно ответил Алексей.

Она ещё раз посмотрела, метнулась на раздачу, принесла вторую котлету и положила на тарелку.

— Давай я тебе ещё котлетку положу. Поешь нормально. Исхудал вон.

Штурмин поблагодарил и принялся за щи. Сидевший через стол майор улыбнулся в стакан с чаем, но ничего не сказал.

За Уралом самолёты летали намного чаще, но всё равно несколько раз пришлось ждать вылета, один самолёт задержали из–за неисправности, другой долго не выпускали по погоде, но в целом дорога складывалась удачно. Алексей большую часть времени спал, читал свежие газеты и смотрел в окно на страну, бесконечно тянущуюся под крылом. К концу третьего дня появились узнаваемые по карте рельефы, затем промышленная окраина, плотная городская застройка и Москва–река.

Иосиф Сталин работал с документами по американским предложениям, но мысленно всё время возвращался к тоненькой папке, переданной ему по особому каналу связи через Власика и его людей. Документ в папке, написанный от руки твёрдым и вполне разборчивым почерком назывался скромно. «Национальный вопрос, и вопрос границ». Но внутри него была настоящая бомба, точно такая же как создаваемая сейчас в лихорадочном темпе атомная.

Десять страниц рукописного текста, просто и на понятных примерах раскрывали все последствия насыщения республик технологиями и производствами, а также бесконтрольной миграцией национальных кадров в Центральную Россию.

Сталин небезосновательно считал себя спокойным человеком, но читая простые и даже примитивные выводы из того что произойдёт в результате проводимой сейчас национальной политики чувствовал, как ярость закипает в сердце. Но не может же такого быть, что всё рухнет при малейшем ослаблении власти?!! И ему было не к кому обратится за помощью, потому как материал, предоставленный этим мальчишкой Штурминым имел поистине взрывную опасность.

«Стоп». — Он остановил себя, и прижал кнопку интеркома «Сименс», с недавних пор установленную на его рабочем столе.

— Товарищ Поскрёбышев. Пригласите ко мне товарища Курчатова. Как можно срочно.

— Слушаюсь.

Сталин вновь вернулся к документам американцев, наконец вник в их суть, перечеркнул наискосок, надписав: «Отправить обратно с пожеланием оформлять желание иметь всё и сразу в более цивилизованные рамки»

Курчатов прибыл через полчаса, и сразу вошёл в кабинет.

— Садитесь Игорь Васильевич. — Сталин глазами показал на стул, и учёный сел. — Есть у меня для вас задачка, не по вашему профилю, а скорее на логику и анализ. Я просто не знаю никого умнее вас, да и на вас столько подписок, что лишнего добавлять не стану. Есть у нас такой отдел, аналитики при Генштабе.

— А… Алексей Штурмин. — Курчатов улыбнулся. — Уже пересекался. Интересный молодой человек.

— И вот от этого молодого человека, я получаю вот такой документ. — Сталин положил перед Игорем Васильевичем папку. — Прочитайте прямо здесь, и скажите ваше мнение. Мнение именно как учёного и самого умного человека во всём СССР.

Читал Курчатов быстро, цепко вглядываясь в текст, кое–где останавливаясь и возвращаясь к тезисам, и снова перечитывая следствия, но минут через десять, закончил и очень аккуратно, словно бомбу с маятниковым взрывателем, закрыл крышку.

— Первое, все построения логичны и непротиворечивы. Второе, он исходит из изменений, которые произойдут в будущем, оценивая их как наиболее вероятные, а я в свою очередь оценить вероятность их не могу. Ну и третье — очень высокий уровень аналитики. Структурирование, выводы, следствия и общий круг затрагиваемых проблем, крайне высок. Рад что в нашем генштабе есть такие офицеры.

— Ну а в целом?

— Очень похоже на правду, товарищ Сталин. — Курчатов кивнул. — Знаете, работая на передовой науки, часто приходится оценивать правдивость полученных данных эмпирически, можно сказать интуитивно, и здесь, ничего не вызывает желания перепроверить.

Как раз в это время, Алексей прижал кнопку звонка, и Мария Петровна, готовившая на кухне, открыла дверь даже не спрашивая кто там, потому как с некоторых пор, там мог быть либо кто–то из офицеров НКВД, либо хозяйка. Но увидев Алексея всплеснула руками.

— А Верочка в НКИД уехала!

— Ну не будем её беспокоить. — Алексей поставил чемодан на пол, стал снимать сапоги. — У нас что как?

— Порядок, товарищ Штурмин. — Как–то по–взрослому усмехнулась женщина. — Весь подъезд теперь у наших, и мышка не проскочит.

— Да я обратил внимание. Охраны вроде стало поменьше, но дом словно под стеклянным колпаком.

— А в соседней квартире теперь товарищ Меркулов живёт.

— Ого. — Алексей устало вздохнул.

— Это всё скиньте прямо в прачечной, и идите в ванную, я вам всё принесу. — Скомандовала домработница, и Алексею пришлось подчиниться.

Дорога кажется насквозь пропитала его духом бензиновой гари, пота и ещё тысячами разных запахов, но ванна и американское мыло как –то оказавшееся в ванной, сделали своё дело, и вышел он, благоухая хвоей в домашнем костюме, пошитом специально для этого дела из мягкой толстой фланели, в виде штанов и куртки, вполне обычного вида… для середины 20 века конечно.

Чемодан стоял там, где он его поставил что было вполне нормально. Офицерский чемодан дело серьёзное и кто попало туда не лез.

Алексей вытащил полевую форму, чуть выгоревшую на японском солнце, бельё в плотном бумажном пакете с красивым рисунком Фудзи и иероглифом «Приходите ещё» из столичного магазина, и три пакета, один из которых он сразу унёс в кабинет, а два принёс в кухню.