Ядерный проект шёл почти вровень с американским, и это само по себе выглядело фантастически. На закрытых предприятиях уже собирали макеты будущих бомб, отрабатывали размещение узлов, системы контроля и механическую часть изделий. Тем временем далеко за Уралом, в уединённой низине, где поблизости не имелось ни крупных городов, ни населённых пунктов, готовили к работе первый экспериментальный графитовый реактор.

Отчёты Курчатова Алексей читал с особенным вниманием. Здесь даже самая незначительная ошибка могла обойтись слишком дорого, поэтому торопливость, ещё допустимая при разработке какого-нибудь нового автомобильного двигателя, становилась совершенно неприемлемой.

И тем не менее работа двигалась.

Причём американцы пока даже не представляли, насколько близко к ним подошли советские физики.

А вот научно-производственное объединение «Свет» Штурмин про себя давно называл «чеболем».

Получилось почти по-корейски: несколько крупных предприятий, объединённых общими программами, финансами и техническими задачами, с собственной системой кооперации, исследовательскими подразделениями и совершенно невероятным количеством смежников.

Объединение помимо прочего, уже разрабатывало оптику для будущего разведывательного спутника, запуск которого планировался на сорок восьмой год.

Причём никакого бессмысленного шарика, способного лишь попискивать на радиочастотах, Алексей запускать не собирался.

Первый советский спутник должен был выполнять вполне конкретную работу: фотографировать земную поверхность с орбиты, и после получения команды с наземной станции, вернутся на Землю со специальной капсулой с отснятой плёнкой.

Именно возвращение плёнки представляло одну из наиболее сложных задач. Требовалось обеспечить ориентацию аппарата, защиту при прохождении атмосферы и достаточно точное приземление, чтобы поисковые группы не прочёсывали потом половину Сибири в поисках драгоценного рулона.

Алексей прекрасно понимал, что предприятие затеял совершенно безумное по меркам сорок четвёртого года. Но ведь никто и не обещал, что будет легко. Зато результат стоил любых усилий, так как сама возможность получать снимки военных объектов, портов, аэродромов и промышленных районов независимо от разрешения иностранных правительств открывала совершенно новые перспективы.

Следом шло телевидение, и лаборатория Павла Васильевича Шмакова разрабатывала не отдельный телевизионный приёмник, каким можно было похвастаться на выставке, а полноценную систему вещания, с передатчиками, телевизионными камерами, оборудованием студий, ретрансляторами и самими приёмниками.

Причём Штурмин настоял, чтобы конструкторы сразу думали о будущем массовом производстве. Ему совершенно не требовался великолепный аппарат ценой в хороший автомобиль, который можно поставить в кабинете наркома или подарить иностранному послу. Нужен был телевизор для обычной городской квартиры, желательно такой, который сумеет починить радиомеханик в районной мастерской.

Шмаков поначалу отнёсся к столь приземлённой постановке вопроса с некоторым раздражением. Учёному хотелось заниматься новыми принципами передачи изображения, а Штурмин требовал одновременно подумать о стоимости электронных ламп, надёжности кинескопов и ремонтопригодности блоков.

Но потом старый профессор понял что вместо маленького кусочка ему предлагают создать целый телевизионный мир и теперь с поистине юношеским азартом собирал вокруг себя специалистов, способных превратить лабораторное чудо в обыкновенную бытовую вещь. А вообще, если вдуматься, это и стало главным во всей затее. Не изобрести нечто уникальное, а сделать уникальное обычным.

Алексей отложил карандаш, попробовал пирожное и с удовольствием убедился, что хозяйка кафе не зря гордилась собственной кухней.

Из радиоприёмника донеслась знакомая мелодия оркестра Лундстрема, и несколько посетителей невольно повернули головы к динамику.

Ну да. Даже джаз теперь стал частью большой государственной программы, хотя сами музыканты, конечно, предпочли бы об этом не задумываться.

С вооружением пехоты тоже появились первые обнадёживающие результаты.

Опытные партии автомата-карабина модернизированного, получившего сокращённое обозначение АКМ, уже поступали в учебные части и специальные подразделения для войсковых испытаний. Конструкторы наконец начали избавляться от привычной для военного времени путаницы, когда пехотинцу полагалось одновременно иметь винтовку для дальнего боя, пистолет-пулемёт для ближнего и ещё несколько образцов оружия, совершенно не совпадающих по боеприпасам и условиям обслуживания.

Новый автомат-карабин под промежуточный патрон должен был стать основным личным оружием солдата, а от конструктора требовали прежде всего надёжности, простоты изготовления и способности работать в грязи, пыли, морозе и после такого обращения, за которое любой гражданский инженер немедленно потребовал бы расстрелять пользователя.

Особенно интересно складывалась работа с молодым Михаилом Калашниковым.

Тот уже успел попробовать себя в разработке пистолета-пулемёта, ручного пулемёта и самозарядного карабина, причём отдельные решения оказались настолько удачными, что их начали использовать при доработке нового оружия.

Штурмину нравилось, что молодой конструктор, в отличие от некоторых заслуженных специалистов, совершенно не страдал болезненной привязанностью к собственным схемам. Если испытания показывали, что деталь можно убрать, упростить или изготовить более дешёвым способом, Калашников не устраивал многомесячных споров о приоритете, а просто переделывал чертёж. И именно такие люди были сейчас необходимы.

В перспективе на основе общего патрона и унифицированных технических решений предполагалось создать целое семейство стрелкового оружия, включая облегчённый ручной пулемёт для отделения, и «коротыши» для мехводов и артиллеристов. Это значительно упрощало бы обучение, производство, снабжение запасными частями и ремонт.

А пока первые экземпляры АКМ проходили обычные для нового оружия мучения: их роняли, пачкали, замораживали, заставляли стрелять после долгого пребывания в воде и проверяли ресурс таким количеством выстрелов, что даже опытные испытатели начинали сочувствовать железу.

Алексей снова посмотрел в окно.

По заснеженной дорожке вдоль пруда шла молодая женщина с мальчишкой лет пяти. Тот тащил за собой небольшие деревянные санки, на которых лежала небольшая ёлка. Женщина что-то говорила ему, мальчишка энергично возражал, размахивая свободной рукой, а потом оба остановились возле фонарного столба, поскольку ёлка съехала с санок и теперь волочилась по снегу.

Штурмин невольно улыбнулся. Всего полгода прошло с окончания войны, а страна уже начинала жить совершенно другой жизнью. Люди покупали ёлки, ходили на концерты, выбирали профсоюзных руководителей, спорили о футболе и новых фильмах, ругали начальство, строили дома, и праздновали новоселье.

Конечно, разруха никуда не исчезла. По-прежнему не хватало жилья, транспорта, квалифицированных рабочих, продовольствия в отдельных районах, денег на тысячи необходимых проектов. Целые области ещё только приходили в себя после войны, заводы работали с перебоями, а на столах наркомов лежали отчёты, от которых временами хотелось хвататься за голову. Но изменилось главное: страна перестала тратить все свои силы на то, чтобы просто выжить и теперь начинала строить будущее.

И в этой мысли заключалось нечто такое, чего Алексей не находил ни в одном самом оптимистическом экономическом отчёте.

Разумеется, далеко не всё шло так, как он рассчитывал. Одни проекты двигались быстрее, другие увязали в технических трудностях, третьи внезапно требовали совершенно непредусмотренных затрат. Иногда приходилось неделями выбивать оборудование, потом выяснять, почему оно простаивает на складе, а затем разбираться, как получилось, что дорогой станок купили, привезли и установили, но забыли заказать к нему инструмент.

Однако это уже были технические проблемы.