Впрочем, праздничная суета не мешала стране заниматься привычными делами. По предприятиям, учреждениям и войсковым частям прокатилась волна отчётно-выборных собраний, партийные организации подводили итоги года, профсоюзные комитеты отчитывались о расходовании средств, а многочисленные творческие коллективы одновременно выбирали руководство и делили премии. Причём последние два занятия порой сопровождались куда более ожесточёнными спорами, чем заседания хозяйственных наркоматов.

Концертная жизнь вообще приобрела совершенно невероятный размах. После окончания войны в Москву потянулись музыканты и артисты со всего света, и теперь на афишных тумбах рядом с названиями советских театров красовались итальянские оперные труппы, французские певцы, немецкие симфонические оркестры и американские джазмены. Оркестр Гленна Миллера уже перестал быть особенной диковинкой, регулярно гастролируя по Союзу, а недавно перебравшийся из Шанхая коллектив Олега Лундстрема произвёл настоящий фурор среди любителей джаза. Причём изрядное количество московских музыкантов испытывало по этому поводу смешанные чувства: с одной стороны, приятно, что в Союзе появился первоклассный собственный коллектив, а с другой — конкуренты, да ещё какие.

Алексей Штурмин сидел возле окна небольшого кооперативного кафе на Пионерских прудах, пил совершенно великолепный кофе и с некоторым удивлением рассматривал происходящее за стеклом.

Кафе открылось недавно, но уже приобрело постоянную публику. Хозяева не пытались поразить посетителей какой-то особенной роскошью, ограничившись чистыми скатертями, удобными мягкими стульями, хорошей посудой и кухней, за которую не приходилось краснеть. На стойке красовались свежие пирожные, за перегородкой работала небольшая кофейная машина итальянского производства, а из радиоприёмника негромко доносились танцевальные мелодии.

Сам Алексей заехал сюда совершенно случайно. До следующего совещания оставался час, ехать в Совнарком не имело смысла, а проводить свободное время в машине, окружённой охраной, ему совершенно не хотелось.

С некоторых пор, на его генеральском кителе, кроме орденов и двух Золотых Звёзд Героя, появился небольшой номерной знак из чистого золота, с гербом Советского Союза. Знак не являлся наградой и не имел отношения к воинскому званию, означая всего лишь принадлежность к высшему государственному руководству, с полномочиями, подтверждёнными соответствующим постановлением и люди, имевшие дело с правительственным аппаратом, считывали его безошибочно вперёд всех наград.

Хозяйка кафе, женщина лет сорока, с аккуратной причёской и уверенными движениями человека, привыкшего самостоятельно управлять собственным делом, лично принесла ему кофе и пирожное.

— Вам ещё что-нибудь, товарищ генерал?

— Спасибо, пока достаточно. Только кофе у вас действительно замечательный. Где берёте?

— Через коопсоюз. У нас договор с поставщиками, — ответила женщина, явно довольная похвалой. — Сейчас с этим совсем просто стало. И с мукой, и с сахаром. Раньше половину времени тратили, чтобы продукты достать, а теперь главное — хорошо работать.

— Вот и работайте, — Алексей улыбнулся. — Главное, чтобы чиновники не мешали.

— Это уж как повезёт, — хозяйка понимающе усмехнулась и отправилась к другим посетителям.

Алексей сделал ещё глоток и вернулся к лежавшему перед ним блокноту.

Вообще-то подводить итоги полугодия ему было совершенно необязательно. Этим занимались десятки сотрудников аппарата Совнаркома, Госплана, наркоматов и Генерального штаба. Но одно дело — официальный отчёт с процентами выполнения плана, и совсем другое — попытка понять, насколько далеко удалось продвинуться к намеченным целям.

А за полгода произошло действительно немало и первым делом он вспомнил «Ассистент».

Вычислительная машина, получившая название «Волга», постепенно переставала быть набором красивых схем и оптимистических обещаний. Несколько отдельных блоков уже работали на испытательных стендах, выполняли арифметические операции и демонстрировали вполне приличную надёжность. Берг с Лебедевым организовали работу так, что математики наконец перестали ругаться с инженерами по поводу совершенно разных представлений о том, каким должен быть вычислитель, а инженеры получили возможность предъявлять математикам счета за каждую новую блестящую идею.

Особенно радовала уже заработавшая на стенде память на биаксах.

Здесь Штурмин сознательно подсунул учёным техническое решение, до которого им предстояло бы самостоятельно добираться ещё очень долго. Крошечные ферритовые элементы с двумя взаимно перпендикулярными отверстиями позволяли создавать память, лишённую большинства недостатков релейных и ламповых устройств. Разумеется, с производством возникла масса проблем, так как требовались специальные ферриты, высочайшая точность изготовления, стабильность характеристик и в итоге сотни тысяч одинаковых элементов, каждый из которых должен был вести себя именно так, как предполагалось расчётами.

Но первые опытные матрицы уже заработали.

Алексей прекрасно понимал, что между действующим стендом и полноценной электронной машиной лежит пропасть, заполненная браком, перегоревшими лампами, отказами блоков питания и отчётами рано поседевших инженеров, которые регулярно обещают устранить все недостатки к следующему понедельнику. Однако самое главное уже состоялось и страна получила коллектив, способный самостоятельно разрабатывать электронную вычислительную технику, а не только разбирать трофейные немецкие машины и восхищаться чужими достижениями.

Следующим в мысленном списке стояло «Небо».

Центр авиационных технологий в Казани разрастался довольно быстро, хотя его руководители периодически доводили Штурмина до желания лично приехать и выяснить, чем именно они там занимаются. Потом приходили очередные отчёты, и выяснялось, что занимаются действительно делом, просто дел оказалось намного больше, чем предполагалось при составлении первоначальных планов.

Прототип лёгкого двигателя для будущего почтово-грузового самолёта местных линий уже гоняли на испытательном стенде. Железка получалась экономичной, достаточно простой для обслуживания и, что особенно важно, рассчитанной на работу там, где слово «аэродром» означало ровное поле, небольшой сарай и заочно влюблённого в небо с бочкой бензина и кувалдой наперевес.

Алексей вообще считал развитие местной авиации одной из важнейших задач. Огромной стране требовались не только красивые скоростные лайнеры, но и тысячи небольших самолётов, способных доставлять почту, врачей, лекарства, оборудование и пассажиров туда, где железную дорогу придётся ждать ещё лет двадцать.

Гораздо сложнее обстояло дело с турбореактивными и особенно турбовентиляторными двигателями.

Здесь конструкторы работали буквально на пределе доступных технологий. Жаропрочные сплавы, компрессоры, точность обработки, подшипники, системы охлаждения — каждая отдельная проблема тянула за собой несколько новых. Немецкие специалисты помогали весьма существенно, но и они не знали готовых решений на все случаи жизни.

Впрочем, никто не требовал завтра же поставить такой двигатель на пассажирский самолёт. Пока требовалось создать научную и производственную основу, способную через несколько лет обеспечить гражданскую авиацию совершенно иной техникой.

С ракетами всё складывалось заметно веселее.

Королёв заканчивал опытную Р-3, для которой была установлена дальность в пять тысяч километров. До полноценной эксплуатации оставалось ещё много работы, но основные конструкторские решения уже были приняты, а испытания отдельных агрегатов показывали, что задача вполне разрешима.

И здесь Штурмин особенно ценил характер Сергея Павловича. Тот мог сутками спорить с двигателистами, ругаться с производственниками, требовать новых материалов и немыслимой точности изготовления, но при этом совершенно не допускал мысли, что поставленная задача окажется невыполнимой.

Впрочем, ракетная программа имела и другой, никак не декларируемый смысл.