Особенно Черчилля раздражало то, с какой непринуждённостью Барух рассуждал о будущем Британской империи. Словно речь шла не о державе, владевшей четвертью земного шара, а о захудалом предприятии, которое следовало поглотить, разделить на части и распродать ради интересов новых хозяев.

Впрочем, следовало признать, что американцы имели основания для подобной наглости. Британия вышла из войны на стороне победителей, но с истощённой до предела казной, огромными долгами и экономикой, отчаянно нуждавшейся в крупных заказах. Колонии требовали самостоятельности, доминионы всё меньше прислушивались к Лондону, а Вашингтон настойчиво предлагал финансовую помощь, всякий раз сопровождая её требованиями очередных уступок.

Черчилль прекрасно понимал, что происходит. Американцы собирались проделать с Британской империей то, что сама Британия столетиями проделывала с десятками других государств. Сначала экономическая зависимость, затем политическая, после чего от прежнего суверенитета остаются герб, флаг и право произносить торжественные речи.

И нужно было обладать совершенно исключительным нахальством, чтобы предлагать подобную участь ему, Уинстону Черчиллю. Такую что сами евреи называли «хуцпа».

Он тяжело поднялся из кресла и подошёл к окну. Над Лондоном висела сырая летняя ночь. Где-то далеко за крышами лежали доки, верфи, заводы и склады, на которых держалась мощь империи. Всё это создавалось поколениями людей, не боявшихся ни войны, ни крови, ни ответственности за собственные решения. Его предки не завоёвывали половину мира ради того, чтобы их потомок покорно передал наследство группе американских банкиров.

И ведь самое оскорбительное заключалось в том, что Клуб действительно рассчитывал на его покорность.

До войны интересы британской аристократии, промышленников и международных финансовых домов достаточно часто совпадали. Теперь же американская часть Клуба явно решила, что Британия своё отслужила и должна уступить место новому хозяину. Барух даже не пытался особенно скрывать эту мысль, уверенный, что Черчилль понимает историческую неизбежность происходящего.

А чёрта с два!

Черчилль вернулся к столу, плеснул виски и снова посмотрел на разложенную карту Европы.

С Россией всё складывалось ещё хуже, чем с американцами. Советский Союз должен был выйти из войны истощённым, с разрушенной промышленностью, чудовищными потерями и необходимостью десятилетиями восстанавливать хозяйство. Вместо этого русские разгромили Германию почти самостоятельно, подчинили себе всю её территорию, сохранили большую часть германской промышленности и теперь получали оборудование от тех самых финансовых домов, которые собирались держать их на коротком поводке.

Причём Сталин совершил нечто настолько противоестественное с точки зрения привычной британской политики, что Черчилль до сих пор не мог окончательно понять его намерений.

Русские ушли из Европы, оставив свои войска только в Германии. Никаких коммунистических правительств под охраной советских штыков, никаких бесконечных территориальных требований, никакой попытки превратить половину континента в продолжение собственной империи. Москва предлагала торговлю и промышленные контракты, и европейские капиталисты, ещё вчера требовавшие сдерживать большевизм, охотно за них хватались.

Особенно яростные чувства вызывала история с месторождениями. Неизвестный ещё недавно русский генерал каким-то непостижимым образом располагал сведениями о залежах полезных ископаемых, неизвестных западным геологическим службам. Он указывал место на карте, покупатели проводили проверку и, убедившись в достоверности сведений, платили Советскому Союзу огромные суммы, преимущественно промышленным оборудованием и технологиями, всю дальнейшую разработку беря на себя.

Ротшильды и Морганы уже убедились в точности этих сведений и теперь требовали ещё и ещё наверняка соперничая за возможность первыми получить очередную информацию, совершенно не интересуясь политическими последствиями подобных сделок.

Черчилль зло усмехнулся.

Вот она, пресловутая солидарность капиталистического мира! Стоило появиться возможности заработать действительно серьёзные деньги, как вчерашние непримиримые противники большевизма бросились снабжать его заводами и станками.

Барух предлагал перекрыть технологические поставки, ограничить лицензии и заставить правительства контролировать сделки. Но кто, чёрт возьми, станет добровольно отказываться от прибыли, если завтра её заберёт конкурент? И главное, зачем это нужно Британии? Чтобы британские заводы простаивали, пока американские промышленники договариваются с русскими через третьи страны?

Нет, господа, в этот раз всё сами и без нас.

Черчилль опустился в кресло и достав сигару, аккуратно обрезал кончики карманной гильотинкой, и чуть прогрев, закурил, выдохнув первый, самый лёгкий клуб дыма. Собственно, в этом и заключалась главная ошибка Баруха. Он по-прежнему рассматривал политику как инструмент обеспечения интересов определённого круга финансистов, а для Черчилля же деньги всегда оставались средством, а не целью. Целью для него всегда оставалась Британия, её могущество, флот, промышленность, колонии и положение в мире. И если интересы Клуба совпадали с британскими, тем лучше для Клуба. Но если же расходились, у Черчилля не возникало ни малейших сомнений относительно того, чью сторону следует занять.

Он вовсе не собирался становиться другом Сталина. Большевизм оставался большевизмом, и при первой же попытке Москвы угрожать британским владениям Черчилль без колебаний пустил бы в ход все доступные средства, включая военную силу. Но пока Сталин не угрожал империи, а напротив, создавал возможности, которыми было бы преступной глупостью не воспользоваться.

Советскому Союзу требовалось промышленное оборудование, британским предприятиям — заказы. Русские контролировали Германию и её производственный потенциал, но нуждались в выходе на мировые рынки, страховании, морских перевозках и торговых связях. Всем этим Британия располагала в избытке. Почему, собственно, прибыль от восстановления советской промышленности должна доставаться исключительно американцам? И почему Британия обязана помогать Вашингтону создавать финансовую систему, в которой ей самой отводится роль младшего партнёра?

Черчилль снова посмотрел на карту.

Возможно, Сталин оказался гораздо более разумным государственным деятелем, чем представлялось ещё несколько лет назад, а возможно, его нынешняя политика стала всего лишь временной уловкой. Но это не имело принципиального значения, ведь Британии не требовалось доверять Москве. Ей требовалось заключать выгодные соглашения, обеспечивая их исполнение настолько надёжно, насколько позволяют международные отношения.

И если для этого придётся договариваться с самим дьяволом, Черчилль готов был обсудить с ним условия.

Он решительно отодвинул стакан и взял чистый лист бумаги.

Прежде всего следовало получить от Министерства торговли перечень промышленных отраслей, остро нуждавшихся в новых заказах, а от Казначейства — расчёты возможных доходов от расширения советско-британской торговли. Затем подготовить предложения по морским перевозкам, страхованию и поставкам промышленного оборудования. И только после этого, имея на руках конкретные цифры, обратиться непосредственно к Сталину.

Не через Баруха, не через финансовые дома и уж тем, более не спрашивая разрешения у американцев. А вот дёрнуть за пару ниточек и связаться с Ротшильдами и Морганами можно и нужно.

Черчилль усмехнулся, представив выражение лица Баруха, когда тот узнает, что британское правительство заключает крупное соглашение с Москвой без предварительного согласования с Клубом.

Впрочем, сообщать ему что-либо заранее совершенно необязательно. А когда договорённости будут достигнуты, можно будет объяснить всё обычными государственными интересами и необходимостью послевоенного восстановления.

Он придвинул к себе телефон и потребовал соединить с секретарём.