В одиннадцати населённых пунктах восстановлена законная польская администрация. Возобновлено движение на двух железнодорожных участках.

Следственные комиссии продолжают вскрывать преступления бандеровских палачей. В трёх освобождённых деревнях обнаружены массовые захоронения польских жителей, зверски убитых в 1943–1944 годах. Среди погибших — женщины, старики и малолетние дети. Установлены имена 112 жертв. Собраны показания свидетелей, выявлены непосредственные участники расправ.

Особое возмущение вызывает деятельность бандеровских мразей, которые, прислуживая вчера гитлеровским оккупантам, сегодня пытаются представить свои банды борцами за независимость. Подобные заявления не могут скрыть ни сожжённых деревень, ни убийств безоружных людей, ни многолетнего сотрудничества с немецкими карателями.

Правительство Республики заявляет: польская земля не станет убежищем для гитлеровских недобитков и бандеровских головорезов. За кровь тысяч невинных граждан преступникам придётся ответить сполна.

Польша помнит своих погибших, и не простит палачей. Пощады убийцам не будет!

«Курьер Варшавски». Варшава, 18 июля 1944 года.

Сталин потянулся за давно остывшим чаем, глотнул, поморщился и поставил чашку обратно. Совещание «малого политбюро» прошло конечно, интересно, но сейчас его занимал вопрос куда более практический. Страна стремительно менялась, причём с такой скоростью, что привычные способы управления уже начинали отставать от происходящего. Если ещё вчера приходилось выжимать из наркоматов каждый лишний танковый полк и каждую сотню тонн стали, сейчас, как-то внезапно, стали решать, какие германские заводы озадачить нашим советским планом, какие технологии покупать у американцев, а какие в других странах и сколько новых предприятий строить.

И почти во всех этих делах постоянно всплывала фамилия Штурмина.

Самое любопытное заключалось в том, что он никогда и ничего для себя не просил. Звания, ордена, должности его интересовали лишь постольку, поскольку давали возможность заниматься очередной затеей, и затеи эти иной раз имели последствия какие не у всяких решений Совнаркома случались. При этом он не лез в руководство, не собирал вокруг себя политических сторонников и не пытался обзавестись собственными людьми в партийном аппарате. И получив генеральские погоны и две Золотые Звезды, продолжал вести себя так, словно всё это было не более чем необходимой принадлежностью службы. Даже деньги, полученные им от песен, и немалые, полностью тратил на детский дом, превратив его в образцовое заведение.

А ведь именно такие люди и представляли наибольшую ценность для страны. Особенно теперь, когда война закончилась и предстояло не просто восстановить разрушенное, а определить, какой страной станет Советский Союз через двадцать или тридцать лет.

Сталин неожиданно поймал себя на довольно странной мысли. Он уже несколько месяцев рассуждал, куда лучше пристроить Штурмина, какую ещё работу ему поручить, каким образом использовать его необыкновенные знания, но ни разу всерьёз не подумал о том, чтобы готовить молодого генерала к руководству самой страной.

А почему, собственно? — Сталин уже потянувшийся к кнопке звонка чтобы пригласить подавальщицу заменить чай, остановился.

Двадцать три года? Ну, да. Молод, конечно. Но в двадцать три многие из тех, кто теперь сидел в Политбюро и Совнаркоме, уже начинали заниматься революционной и государственной работой, не имея ни образования, ни серьёзного жизненного опыта. А этот уже прошёл войну, командовал людьми, договаривался с японским императором, разговаривал на равных с крупнейшими капиталистами и принёс государству больше пользы, чем некоторые наркоматы за десятки лет существования.

И главное, думал он совершенно иначе. Как написал академик Александр Романович Лурия[12], в своей справке по Штурмину — «Девиантное мышление»[13]. В своих справках он выстраивал не план выполнении очередного пятилетнего плана и даже не следующей пятилетки, а последовательную цепочку решений, эффект от которых будет проявляться десятилетия.

Сталин нахмурился. Назначить его наркомом? Глупость. Через месяц завалят текущими делами, отчётами, совещаниями и жалобами подчинённых, и вместо человека, способного увидеть опасность за двадцать лет до её появления, получится ещё один добросовестный чиновник. Впрочем, и держать его до старости при Генеральном штабе было неразумно. Армия, при всём уважении к её заслугам, занималась лишь частью государственных вопросов, тогда как способности Штурмина выходили далеко за пределы военного дела.

А вот Верховный Совет… Сталин задумчиво погладил усы, глядя куда-то за горизонт.

Почему бы и нет? Для начала депутатство, затем работа в одной из постоянных комиссий, причём не декоративная, а самая настоящая, с правом требовать материалы из наркоматов и представлять предложения непосредственно руководству страны. Пусть потихоньку начнёт разбираться в законодательстве, хозяйстве и национальном устройстве, пусть учится работать с людьми, не обязанными подчиняться ему по воинскому уставу. Заодно станет видно, способен ли он не только предлагать необыкновенные решения, но и добиваться их исполнения обычными государственными средствами.

А там, глядишь, и до Президиума Верховного Совета недалеко.

Мысль ему понравилась настолько, что Сталин даже усмехнулся. Интересно, какое лицо будет у Молотова, когда ему предложат рассмотреть кандидатуру двадцатитрёхлетнего генерал-лейтенанта на одну из высших государственных должностей? Берия, пожалуй, поймёт быстрее. Тот давно оценил способности Штурмина и уже использовал их в работе своего ведомства, подкидывая материалы по резидентуре, что уже помогло спасти десятки агентов, работавших в режиме вражеского контроля.

Но спешить не следовало. Сначала нужно поговорить с самим Алексеем и выяснить, что он думает о такой перспективе. Возможно, тот вообще откажется, предпочтя собственное управление и очередную промышленную авантюру. Впрочем, отказываться Штурмин умел, а вот уклонения от работы, которую считал необходимой для страны, за ним пока не замечалось.

Сталин поднялся, прошёл по тропинке в дом, к телефону и через коммутатор вызвал дежурного секретаря.

— Товарищ Зубатов, подготовьте мне к утру справку по составу Верховного Совета, вакантным депутатским местам и постоянным комиссиям. И отдельно биографические материалы на товарища Штурмина. Полные, включая характеристики от командиров.

Выслушав подтверждение, он положил трубку и неторопливо вернулся в беседку, где уже стояла полная чашка с горячим чаем.

Старик Калинин, конечно, ещё держался, но здоровье его уже давно внушало опасения, да и вообще пора было подумать, кто через десять лет станет руководить страной. Не в том смысле, чтобы прямо сейчас назначать себе преемника, а хотя бы начать готовить людей, способных принимать решения самостоятельно, не ожидая указаний из кремлёвского кабинета.

Слишком многое в Советском Союзе пока держалось на нескольких конкретных людях, и записка Штурмина о национальном устройстве и границах, лишний раз напомнила, чем это может закончиться. В конце концов, если мальчишка действительно способен заглядывать на десятилетия вперёд, стоило проверить, сможет ли он воплощать свои решения. И, пожалуй, именно с этого следовало начинать.

Примерно в это же время сэр Уинстон Спенсер-Черчилль, премьер-министр Великобритании положил трубку и с раздражением отодвинул телефон. Барух говорил спокойно, почти доброжелательно, но за привычной рассудительностью чувствовалось плохо скрываемое недовольство, как-то внезапно, растерянность. Люди, привыкшие распоряжаться судьбами государств, обнаружили, что мир перестал подчиняться их расчётам, и теперь пытались вернуть утраченное влияние привычными средствами: деньгами, политическим давлением и угрозами.