— А чего тогда эта штука фиолетовым светится? — удивился я. — Хотя векселя вон такого же цвета.

— В смысле светится?

— Ну, я колдунства вижу, как знаки, на вещах нарисованные, они бывают разных цветов. Вот эти круги фиолетовые, — ткнул я в рисунок. — Скажите, а их могли создать те, кто не был изменёнными.

— Не так, — вздохнул отец Теофил. — Изменённые никак не могли их создать. Для этого надо иметь весьма специфический дар, а таких среди изменённых почти, что и не бывает.

— За всю историю известен только один одарённый пожелавший якшаться с демонами, — протянул отец Теофил.

— И как же его звали?

— Мне казалось, он известен всем — удивился иеромонах, — Тадеуш Твардовский из Кракова….

Что тут скажешь — вопросов больше не имею…

— Аритсарх Генадьевич, прошу любить и жаловать, — представил гостя Прохор Фёдорович.

Передо мной сидел монументальный старец иначе не назовёшь, белые волосы, и борода его были аккуратно пострижены. Пронзительные голубые глаза, казалось, смотрели прямо в душу. Лицо покрывали морщины, но совсем не такие глубокие, как у патриарха рода Мышкиных.

— Здрав буде, боярин, — пожал я протянутую руку. — Репей — душегуб, можно не любить и жаловать, тоже не к чему.

— Тут можно поспорить, — неожиданно глубоким голосом произнёс старец. — И что же ты хотел узнать, душегуб.

— Я бы хотел поговорить с вами о роде Твардовских и их исследованиях, — начал я. — Конкретно меня интересует алхимическая фабрика в Куйволе, дома в Белоострове и Тириоки, здание в двадцати шести верстах к северу отсюда и, конечно, же их недвижимость в Гельсинфорсе.

— Я очень давно, больше века ждал этого визита. Думал, не дождусь… — старец поудобнее устроился в жёстком кресле. — Несколько удивлён, что спрашивает человек с вашей репутацией… — повисла пауза. — Впрочем, это не моё дело. Итак, начать, наверное, стоит с того, что вы уже выяснили, чтобы не повторять пустые для вас вещи.

— Если коротко: род Твардовских использовал имевшиеся в их распоряжении средства для сбора артефактов в пустошах. Найденные вещи они подвергали самому подробному изучению. Их интересовали и другие древности. Вроде вот таких книг, — я вытащил из пространственного кармана книгу на странном языке. — Исследования, сколько можно судить по руинам, увели их весьма далеко от традиционной магии.

— Однако… Разрешите, — старец протянул руку. Я передал ему томик, под цепким взглядом Прохора Фёдоровича. Аристарх Геннадьевич минут пять крутил книгу в руках. — Более чем впечатляет. Думал, никогда больше их не увижу. Как вы их достали?

— Руками, — ответил я.

Аристрах Геннадиевич долго рассматривал книгу. Потом открыл и, глядя на страницы, заговорил:

— В мире же мельчайших частиц неопределённость является абсолютной. Однако, количество состояний, в которых могут пребывать сии частицы конечно, как, конечно, и количество способов которыми они меняют эти состояния. Следовательно, предопределённость всё же существует. Именно из этих предопределённостей, ограничивающих абсолютную запутанность, и складывается воля проведения, — прочитал Аритсарх Генадьевич. — И такого вот словоблудия здесь море.

— А что за язык? — опередил меня Прохор Фёдорович.

— Я узнал его от старшего из здешней ветви Твардовских — Казимира. Это собственно не язык, а тайнопись, — задумчиво протянул старец. — Правда многие утверждали, что она основана на каком-то древнем языке. Книги эти нашли в сундуке, болтавшемся по воле волн, Бог знает сколько.

Впрочем, давайте-ка, я начну сначала. Я познакомился с первым из здешней ветви Казимиром, лет, наверное, двести назад. Я тогда был совсем ещё молод мне и семидесяти ещё не стукнуло. Да-да, я обладаю выдающимся даром долголетия. Так вот тогда я стал их законником. Казимир был правнуком печально известного Тадеуша Твардовского и, как и все в его роде, жаждал тайных знаний.

Впрочем, он не переходил черты. Те годы были зарёй артефакторики и немалую роль в её развитии играл возросший поток хабара. Сталкерство тогда бешено развивалось благодаря тому, что зелье восстановления сильно подешевело.

Люди смогли углубляться в великую пустошь на многие версты. Тогда поток самых необыкновенных диковин из неё был огромен. Казимир создал крупнейшую артель в этих местах, да и вообще, наверное. Он так обогатился, что смог построить собственную алхимическую фабрику. Даже выделил деньги брату, и тот создал свою хлебную империю. Это был расцвет их рода.

Казимир, надо сказать, совершенно не одобрял колдовства и оккультизма и считал прадеда отступником. Тем не менее, скупал все древности, до которых у него доходили руки. Ещё мальчишкой он был поразительно осведомлён о многих вещах. Взять хотя бы эту тайнопись или алхимию. Нет, он не был способен к тайному искусству, но знал много такого, о чём большинство даже не слыхало.

А ещё он поставил изучение диковин на поток. Собирал талантливых юношей, учил всему, что сам знал и обеспечивал нужными вещами.

Его сыновья переняли от него всё это. Всё кроме его моральных устоев. Они смогли вовлечь в свои отвратительные идеи и родственников ведь, практически весь род обитал здесь. Даже несмотря на то, что и их поместья в Новоросии стали приносить баснословные прибыли.

Казимир умер совсем скоро после начала расширения пустошей. Гельсинфорс тогда всё ещё был обитаем. Так вот, даже когда пустоши поглотили их поместья, Твардовские не останавливались. Со смерти Казимира прошло лет двадцать, по-моему, когда братья Твардовские и их единомышленники пропали. Все до одного.

В тот момент как раз произошло следующее расширение пустоши. Именно тогда была уничтожена Куйвола. Тогда навсегда пресёкся род Твардовских.

По крайней мере, так я думал до недавнего времени, когда объявился Ярослав. Тот самый архимаг убитый их высочеством. А теперь я хочу кое-что попросить. Немогли бы вы, Ревей, — обращение он выделил интонацией, — разъяснить мне смысл прочитанного фрагмента.

— Извольте, — пожал плечами я. — Мир, который мы видим, все предметы в нём состоит из атомов. Те в свою очередь состоят из меньших частиц. Так вот частицы эти подчиняются другим правилам, чем привычные нам вещи, — продолжал я. — Одним из важнейших проявлений этого является их неопределённость. То есть состояния их меняются истинно беспорядочно. Нельзя найти никакого закона, согласно которому бы это происходило.

В то время как любые изменения привычных нам вещей, подчинены законам пусть часто мы их и не знаем. Это и есть абсолютная неопределённость. Она так велика, что частицы частенько находятся не только в обоих состояниях, но и в двух разных местах одновременно.

Однако количество состояний частиц и способов их перехода конечно и достаточно невелико. Потому даже неопределённость этих частиц ограничена. Вот и всё.

Впрочем, вы ведь хотели знать не это. Что ж я расскажу и о том, что желали узнать вы. Если жизнь крота поместить в зависимость от поведения мельчайшей частицы, обладающей абсолютной неопределённостью, то и сама эта жизнь приобретёт свойство неопределённости.

Потому крот в коробке окажется жив и мёртв одновременно, а ещё вполне возможно, что в двух местах одновременно. Только вот продолжаться это будет ровно до того времени пока коробка, где он сидит, закрыта. Стоит человеку открыть её, и он зафиксирует одно из полярных состояний навсегда. Таково наше право влиять на мир.

Нечеловек спросивший вас, всего лишь желал знать, поймёте ли вы его или будете хлопать глазами, как сейчас.

— Я правильно понимаю, что вы, Репей, представитель одной из тех, высших цивилизаций, о которых говорится в законопроекте Их Высочества? — потрясённо спросил Аритсарх Генадьевич.

— В некоторой степени — мне оставалось лишь улыбнуться.

— И как же велика эта степень? — не унимался старец.

— Теперь к конкретике, сколько объектов было у Твардовских в Гельсинфорсе? — я расстелил карту на столе. — И где они?