Это была пустая трата времени, и, проходя через вход, отмеченный двумя обгоревшими колоннами, я не думала, что этот визит чем-то будет отличаться.

Я шла по трещинам разбитого асфальта, заросшим сорняками. Это была единственная зелень здесь. Больше ничего не выжило. Некоторые здания и дома все еще стояли, хоть и были полуразрушены и покрыты копотью; от других остались лишь скелетообразные силуэты. Тем не менее, если у постройки была более-менее целая крыша или бетонная стена, местные использовали ее как укрытие, часто растаскивая дерево, кирпич и металл из других частей района.

Однажды я спросила Захарию, почему он его не отстроил. Денег у него хватало. Он мог бы дать всем этим людям место для жизни получше.

«Если я дам им новый район, он перестанет быть их районом.»

Поначалу я не поняла, что он имел в виду, но времени на то, чтобы усвоить урок, много не потребовалось. Проведя неделю в Ниневии, я наблюдала, как имущие обирают неимущих. А те, у кого есть хоть что-то, отбирают у тех, у кого нет ничего.

Мне не стоило удивляться.

Основы богатства Хирама были заложены в Ниневии: канал, пустыня, шахты. Я просто не ожидала увидеть те же самые злоупотребления на микроуровне, но порой люди были настолько истощены, что все, что им оставалось — это выживать.

В небесах потемневшие тучи озарились вспышкой света, за которой последовал глубокий, звучный раскат грома. Земля содрогнулась, словно буря пробудила какого-то монстра глубоко в недрах.

Блядь.

Дождь в мои планы на эту прогулку не входил.

Херувим мяукнула с таким же ужасом, какой испытывала и я. Я терпеть не могла шататься под дождем. Это было сродни отравлению.

Когда упали первые капли, я наконец нашла нужную улицу. Ее было легко узнать по бельевым веревкам, натянутым крест-накрест между закопченными окнами; на некоторых из них все еще висела одежда. Здесь здания пострадали меньше и выстроились террасами.

На улице было несколько человек: мужчина курил у своего магазинчика, другой копался в мешках с мусором, сваленных на обочине. Никто из них не обратил на меня внимания, но я все равно чувствовала себя не в своей тарелке. Может, все дело в дожде, но в те редкие разы, что я здесь бывала, район выглядел куда оживленнее.

Хозяева лавок вытаскивали свой товар прямо на тротуар и торговались до раннего утра. Уличных фонарей здесь не было, поэтому они вешали фонари на бельевые веревки. Казалось, это какой-то другой мир. И, полагаю, в каком-то смысле так оно и было. Больше никто за пределами этого места не пытался торговать ангельскими костями, кроме женщины из лавки 213. Я уставилась на выцветшие цифры над ее дверью. Думаю, когда-то они были синими, но краска облупилась так сильно, что от цвета остался лишь намек. Она также вырезала на дереве какие-то символы. Я не знала, что они означают, но была уверена: церковь сочла бы это колдовством.

Я поднялась по скользким ступенькам и постучала в дверь. Пока стояла на крошечном крыльце, дождь спустился сильнее. Я прижалась ближе к двери, стараясь уместить под коротким козырьком как можно больше своего тела, и постучала громче, но ответа не последовало. Херувим мяукала.

— Знаю, детка. Прости, — сказала я.

Я засунула ее поглубже в слинг и прикрыла курткой, стиснув зубы, когда почувствовала, как ее когти впиваются мне в кожу.

Ну зашибись.

Я огляделась, ища способ заглянуть внутрь, и заметила рядом с крыльцом колонну, с которой открывался обзор.

Я забралась на нее, прижавшись лицом к окну, пока дождь стекал по моему капюшону и спине. Внутри я увидела женщину, стоящую за прилавком; ее лицо освещалось свечой.

Она была спокойной и сосредоточенной.

Может, она просто не услышала мой стук.

Я постучала в окно.

Ее голова резко повернулась в мою сторону, глаза сузились. Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже была мертвым ублюдком.

— Мы закрыты, — сказала она. Я едва расслышала ее приглушенный голос.

Закрыты?

Здесь никто и никогда не закрывался.

Я снова постучала в стекло. Я была в отчаянии. Мои остальные контакты стали недоступны, и она была последней надеждой.

В ответ она задула свечу.

— Эй! — крикнула я. — Я же знаю, что ты все еще там!

Она словно не понимала концепцию постоянства объектов.

Я спрыгнула с колонны и снова постучала в ее дверь. Надо отдать ей должное: баба настоящий кремень. Я барабанила в дверь целых пять минут, прежде чем она подошла.

Она была примерно возраста моей мамы, с седеющими светлыми волосами. Она зачесывала их назад и собирала в тугой пучок, хотя несколько непокорных прядей выбились и теперь вились вокруг ее лица.

Я забыла ее имя, хотя, возможно, она его никогда и не называла.

Она свирепо зыркнула на меня, такая же злая, как и тогда, когда я стучала ей в окно. Я не могла ее винить. Я вела себя как надоедливая заноза в заднице, но мне нужна была помощь.

— Я же сказала: мы закрыты!

Она попыталась захлопнуть дверь, а я попыталась провернуть трюк в стиле Захарии и всунуть ногу в проем, но тут же ее отдернула: резкая боль прострелила прямо в мозг.

— Твою. Мать! — процедила я сквозь зубы, прыгая на одной ноге и пережидая каждую пульсирующую волну боли.

Это был последний раз, когда я пыталась сделать что-то в стиле Захарии.

Женщина усмехнулась, прежде чем захлопнуть дверь прямо перед моим носом.

— Нет, нет, нет, — затараторила я, ударив ладонями по двери. — Пожалуйста!

Я ненавидела умолять и чувствовала себя нелепо. Сомневаюсь, что женщина меня вообще слышала, но сдаваться я пока не собиралась.

Я стянула рюкзак с плеча и полезла за блокнотом.

— Слушай, я обменяю на что угодно, но мне нужна информация.

Я просунула блокнот под дверь, открыв его на странице с рисунком клинка. И оставила его там на несколько минут. Как раз когда я уже собиралась сдаться и забрать его, она выдернула его у меня из-под пальцев.

Я ждала, едва дыша.

Каковы были шансы, что она оставит его себе и так и не ответит?

Я уже начала оценивать их как весьма высокие, когда услышала щелчок замка. Она снова открыла дверь, оценивающе оглядывая меня с ног до головы.

— Кто ты? — рявкнула она.

— Меня зовут Ева, — ответила я.

Она прищурилась, словно не веря, но я не собиралась называть ей свое настоящее имя.

— Интересный выбор, — сказала она. — Твоя мать посчитала, что это красиво? Или она намеренно назвала тебя в честь женщины, совершившей первородный грех?

Я пожала плечами.

— Думаю, это зависит от того, во что вы верите.

Ирония заключалась в том, что моя мать верила в эту историю, и использовала ее, чтобы указать мне мое место, когда считала меня недостаточно покорной.

«Мы вкусили яблоко. И это наше наказание,» — говорила она.

Именно такое обоснование было прописано на первых страницах «Книги Величия». С малых лет мне вдалбливали, что я несу ответственность за так называемый грех Евы. Меня заставляли чувствовать вину за то, как легко она поддалась искушению нарушить Божий запрет, и за то, что она искусила Адама.

Став старше, я начала подозревать, что либо Адам виноват в той же мере, либо у него просто напрочь отсутствовало критическое мышление. Учитывая мой опыт общения с большинством мужчин, я не могла исключить второе.

Если подумать, выбор имени Ева в качестве псевдонима был весьма символичным. Моя мать использовала эту историю для промывки мозгов, но на деле она дала мне свободу.

Херувим выбрала именно этот момент, чтобы выкарабкаться из слинга; ее ушки торчали торчком, когда она высвободила голову.

Лицо женщины на мгновение смягчилось.

— Как ее зовут? — спросила она.

— Херувим, — ответила я.

— Херувим, — повторила она, наклоняясь так, чтобы оказаться лицом к лицу с моей кошкой. — Какая ты прелесть, да? А меня зовут Саира.

Я пыталась понять, не странно ли, что она разговаривает исключительно с моей кошкой. Но тут ее взгляд поднялся на меня, снова ожесточившись, и я решила, что мне плевать, лишь бы получить то, за чем я пришла.