— Здравствуйте, мистер Зареф, — застенчиво ответила она.

Я подняла глаза, когда она вошла в гостиную, и улыбнулась ей.

— Ливи, ты же помнишь мисс Левиафан, — произнес Захария.

— Да, — отозвалась она с ноткой тихого разочарования.

Меня это не задело. Я прекрасно знала, каково это — быть в ее возрасте и влюбиться в мужчину постарше. Даже понимая всю невозможность чего-либо, ревность было трудно подавить.

Быть подростком — это тяжело.

— Как поживаешь, Ливи? — спросила я.

— Хорошо, — ответила она, опустив взгляд в пол.

— Мы его только что покормили, Ливи. Пару часов все должно быть в порядке. Габриэль! — крикнул Захария. — Ливи пришла!

Прошло несколько секунд тишины, прежде чем Габриэль вышел из спальни.

— Привет, Ливи, — сказал он. — Давай я покажу тебе, что где лежит.

Пока Габриэль проводил ей экскурсию, я не сводила глаз с Лиама. На глаза навернулись слезы. Я чувствовала себя глупо, но я так восхищалась им и так гордилась Эстер.

Как вообще возможно уже так сильно его любить?

Захария подошел ближе, положил руку Лиаму на макушку и поцеловал его в лобик. Выпрямившись, он встретился со мной взглядом, когда одинокая слеза скатилась по моей щеке.

Захария смахнул ее тыльной стороной пальцев. Его прикосновение задержалось, и я задалась вопросом, зачем он меня мучает.

— Мой номер у тебя есть, если что-то понадобится, — говорил Габриэль, пока они возвращались в гостиную. — Мы должны вернуться к двум. В холодильнике полно еды, если проголодаешься.

— Спасибо, мистер Де Сантис, — ответила Ливи.

— Нам пора, — сказал Захария, взглянув на часы.

Я посмотрела на Лиама и поцеловала его в лоб.

— Веди себя хорошо с Ливи, малыш, — сказала я и передала его ей.

Мы с Захарией ждали у двери, пока Габриэль лихорадочно искал ключи по всему дому. Через несколько минут он их нашел, и мы выскользнули в коридор, направляясь к лифту.

Без Захарии, подгоняющего Габриэля, ничто не отвлекало от тяжести нашей общей скорби. Никто из нас не проронил ни слова, пока мы не вышли из здания, где нас уже ждал Феликс. Я сбавила шаг и остановилась на тротуаре.

— Габриэль, — произнесла я. — Мне жаль, что я не смогу…

— Эй, помнишь, что я говорил? — спросил он. — Не за что извиняться.

Сглотнув подступивший ком, я кивнула, судорожно вдыхая.

— Я хочу, чтобы это осталось у тебя, — сказал он.

Покопавшись в кармане, он вытащил маленький пластиковый пакетик. Внутри лежал кулон. Круглый зеленоватый камень, оправленный в золото.

Я открыла пакетик и вытряхнула кулон на ладонь. Он оказался тяжелее, чем я думала, и, разглядывая камень, я заметила, что внутри него заключена какая-то жидкость. От него исходила слабая энергетика, хотя я не могла распознать в ней магию как таковую. Он ощущался как Эстер. Возможно, она носила его так долго, что камень впитал в себя ее суть.

Интересно, знал ли об этом Габриэль.

— Эстер называла это защитным амулетом, — объяснил он. — Не знаю, верю ли я в такие вещи, но она всегда надевала его, когда выходила из дома.

— Ты уверен, что не хочешь оставить его для Лиама? — спросила я, хотя уже крепко сжимала кулон в руке.

— Я бы не предложил, если бы не был уверен, — ответил он.

— Я люблю тебя, — произнесла я, обвивая руками его талию.

— И я тебя люблю, малышка, — ответил он, отвечая на объятие. — Приходи в любое время.

Он отстранился и улыбнулся мне. Улыбка была не такой светлой и широкой, как прежде, но она подарила мне крохотную надежду на то, что в итоге все может наладиться. Он сел во внедорожник, и мой взгляд переметнулся на Захарию.

— Можем подкинуть тебя до доктора Мора, — предложил он.

— Я дойду пешком, — отказалась я.

Он коротко кивнул.

— Веди себя прилично, любовь моя.

Я вызывающе выгнула бровь. Он прекрасно знал, что я хочу этим сказать. Ему не нужны были слова.

Трахни меня, и, может быть, я так и сделаю.

ЗАХАРИЯ

— Я люблю тебя как брата, — заговорил Габриэль, как только дверь закрылась. — И именно поэтому я тебе это говорю. Лилит заслуживает серьезных намерений.

— Я знаю, чего она заслуживает, — ответил я. — Я просто не уверен, что она этого хочет.

«Ты ведешь себя так, будто это должно что-то значить», — сказала она в ночь смерти Эстер. — «Секс может быть просто сексом».

— Может, она не думает, что с тобой это возможно, — сказал Габриэль.

Я скрипнул зубами.

Именно так она и думала, потому что это была правда, но я бы нарушил каждое правило ради нее, если бы она сказала, что хочет большего.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ЛИЛИТ

Доктор Мор обработал и перевязал ожог у меня на запястье.

— Если опухнет или поднимется температура, звони мне, — сказал он. — Выпей что-нибудь безрецептурное от боли.

Когда я вышла из его кабинета, лил сильный дождь, так что по пути домой я сделала пару остановок, чтобы переждать ливень: заскочила в «Сыны Адама» за сырными палочками навынос и в аптеку за обезболивающим.

К тому времени, как я вернулась в квартиру, было около двух. Похороны Эстер уже должны были закончиться. Я старалась не думать о том, что это значит. Я осознала, что ее больше нет, в тот самый миг, когда она умерла в больнице, но теперь, когда ее тело предали земле на кладбище, это казалось окончательным.

Я сняла куртку и кобуру, а затем вернулась на кухню, чтобы разогреть в микроволновке пару сырных палочек. Херувим громко мурлыкала и терлась о мои ноги.

Я дала ей лакомство, пока ждала свою еду. Когда все было готово, я отнесла тарелку в свою комнату и уселась посреди кровати. Я нечасто ела здесь, но сегодня мне так захотелось. Когда я только переехала в Ниневию, это казалось бунтарством.

В детстве мать планировала три приема пищи в день — два из них, когда я была в школе — и все они должны были проходить в нашей общей столовой. Это было единственное правило, которое не разрешалось нарушать даже отцу.

И только приехав в Ниневию, я узнала, что некоторые люди действительно едят в гостиной перед телевизором.

Я откусила первую палочку, и горячий сыр взорвался у меня во рту. Я слишком долго держала их в микроволновке. Умудрившись остудить кусочек достаточно, чтобы прожевать и проглотить, со второй я была осторожнее, хотя вкуса толком не чувствовала, потому что обожгла рот.

Закончив, я отставила тарелку. У меня была пара часов до того, как нужно будет начать собираться на гала-вечер. Я еще даже не решила, что надену, хотя выбора было всего два: одно платье, которое порадует отца, и второе, которое порадует меня. Ни одно из них не порадует мать.

Но я шла туда не ради нее.

Я вздохнула, поднялась на ноги и проложила себе путь сквозь разбросанную одежду к шкафу, откуда достала оба платья. Одно было черным с квадратным вырезом. Второе — красное шелковое платье с глубоким декольте и разрезом до бедра.

— Какое, Херувим? Это, которое кричит, что я иду в морг, или вот это, которое кричит, что я отправлюсь в ад?

Как только я спросила, свет моргнул. Я уставилась на потолочный светильник, а затем на лампу.

— Я не имела в виду ад в буквальном смысле, — пробормотала я.

Я пересекла комнату, едва не споткнувшись о майку, которую недостаточно далеко отпихнула с дороги. Бросила оба платья на кровать, а затем повернулась и посмотрела на свой пол.

Моя комната была прямым отражением того, что происходило в моей жизни. Грязно, хаотично и слегка стыдно. Я решила, что мне, пожалуй, стоит прибраться, раз уж есть время, а в сон клонило не настолько сильно, чтобы лечь вздремнуть.

Я никогда не планировала становиться человеком, который забивает на стирку. Это произошло как-то само собой, по мере того как наша стиралка с сушилкой работали все хуже и хуже. Чтобы не таскаться в прачечную, я взяла за привычку носить все свои вещи — иногда по несколько раз — прежде чем выкроить время на стирку.