— Лилит…

Он прошептал мое имя как отчаянную мольбу, но я не могла этого вынести и перебила его криком.

— Два года! Два года все, о чем ты думал, так это кто станет твоим преемником! Потому что, несмотря на то что я твоя плоть и кровь, я все равно не стою столько же, сколько стоит мужчина, даже тот, кто искалечил меня. — Я замолчала, вздернув подбородок. — Когда будешь думать о своем наследии, надеюсь, ты вспомнишь этот момент и то, как ты меня предал!

Как только эти слова сорвались с моих губ, свет погас.

ЗАХАРИЯ

Я был на улице, когда Хирам погрузился во тьму. Я не удивился, учитывая, с какими перебоями сегодня работало электричество. Держу пари, мамаша Лилит была в бешенстве: ее вечер под звездами был испорчен.

Я усмехнулся этой мысли.

Так ей и надо за то, что она такая хуевая мать.

Я почувствовал, как в кармане завибрировал телефон, и проверил сообщения. Я подумал, что это Лилит пишет узнать, где я, но это был Кассиус.

Кассиус: Свет отрубили. Генератор запущен.

Я уже собирался убрать его, когда пришло еще одно сообщение. Этого номера не было в моих контактах, хотя я прекрасно знал, кому он принадлежит.

Аларику Лиску.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ЛИЛИТ

Свет так и не загорелся.

В последовавшей суматохе я незаметно выскользнула на улицу. Стало холоднее, чем раньше, и в воздухе густо пахло дождем.

Без слепящих огней города темнота была почти кромешной, если не считать тусклого свечения нескольких солнечных светильников, несших вахту по усопшим на кладбище внизу. Отсюда они отбрасывали тени на призрачные памятники, и в этой густой тьме был виден каждый плавный изгиб и резкий край.

Это было немного жутковато, но ведь в такие ночи и рождаются страшные вещи.

«Может быть, эта страшная вещь — я», — подумала я, спускаясь с холма за домом родителей.

Может, мне стоило проявить больше сочувствия к отцу, которого я оставила сломленным и одиноким в его кабинете, обремененным моей тайной.

После моего признания мы оба стали другими людьми. Я была сильнее, чем прежде. Увереннее, чем когда-либо в жизни. А отец стал слабее, чуть меньше тем человеком, которым был до моего прихода, и мне было плевать.

Он заслужил знать правду. Заслужил сломаться под ее тяжестью, как когда-то сломалась я.

Земля была мягкой, и на полпути вниз я остановилась, чтобы снять перчатки и туфли, бредя босиком по открытому кладбищу. В юности я исходила эту тропинку тысячу раз, хотя сейчас ее было трудно узнать. Некогда плешивая трава за время моего отсутствия разрослась гуще. И все же я находила утешение здесь, среди мертвых. В месте, где царила тишина и не было осуждения.

Пока я без труда петляла в лабиринте памятников, мои мысли мчались и бушевали. Я была на грани того, чтобы разрыдаться или закричать в пустоту. Я не знала, что произойдет быстрее или от чего мне станет легче. Пока что я позволила им бороться.

Наконец я нашла то, что искала — возвышающийся мраморный крест. Двенадцать лет назад я проследила за Захарией именно до этого места. И именно здесь я нашла его сейчас, в белом свете прожектора.

Он курил, и кончик сигареты ярко вспыхивал, когда он делал долгую затяжку. Заметив меня, он выдохнул, и дым свернулся в воздухе, извиваясь, как змея.

— Привет, любовь моя, — произнес он, выпрямляясь. До этого он расслабленно прислонялся к памятнику.

— Я хочу домой, — сказала я.

Я не смогла сдержать дрожь в голосе. Губы Захарии сжались, а глаза сузились. Он бросил сигарету на землю и преодолел расстояние между нами. Я уставилась на его грудь, пока в глазах скапливалось давление.

Я ненавидела это — плакать из-за того, что, как мне казалось, я уже преодолела.

Он запрокинул мою голову и взял мое лицо в свои ладони. Я не отрывала от него взгляда, даже когда мои глаза наполнились слезами. Он смахивал их одну за другой и не задавал никаких вопросов.

— Поехали домой, — сказал он.

Он переложил руку на мой затылок и притянул меня к себе. Это стало моей погибелью.

Я выронила туфли, обхватила его за талию и рассыпалась в его объятиях. Я рыдала сильно, но недолго, и все это время Захария крепко держал меня в своих руках. Может, потому что он ждал, когда я отстранюсь, но я была не готова. Именно здесь я чувствовала себя в безопасности.

— Хочешь, я с этим разберусь? — спросил он.

— Ты не можешь, — ответила я. — Не развязав войну.

— Ради тебя я бы пошел на войну, — сказал он.

Я перестала дышать, решив, что ослышалась. Я отстранилась и встретилась с ним взглядом. Обычно он был таким сдержанным, но сейчас в том, как он на меня смотрел, было что-то нефильтрованное — откровенное признание в преданности.

— Что ты сказал?

Уголок его губ дрогнул в мягкой полуулыбке, когда он провел большим пальцем по краю моих губ.

— Ради тебя я бы пошел на войну, — повторил он. — Я бы сражался до последнего, чтобы ты осталась моей, если бы ты этого хотела.

Слезы снова подступили, но уже по совершенно иной причине. Я не могла просить его об этом. Война — это серьезно, слишком серьезно, чтобы начинать ее из-за одной непокорной дочери. Я не смогла бы нести бремя потерянных жизней.

— Я не стою всего того, что ты потеряешь, Захария, — сказала я.

— Ты того стоишь, — возразил он. — Но я подожду, пока ты сама не попросишь.

Я никогда не попрошу, но его предложение значило для меня все. Интересно, понял ли он это по тому, как я прошептала его имя или как мои пальцы впились в его рубашку. Думаю, понял, потому что его взгляд метнулся к моим губам, и я приподнялась на носочки, чтобы поцеловать его, но вдруг взвизгнула от внезапного сотрясающего землю раската грома и спрятала лицо на его груди.

Захария все еще обнимал меня, и я слышала его тихий смех.

— Я так рада, что забавляю тебя, — буркнула я, отстраняясь.

Хоть я и посмотрела на него с упреком, на самом деле я не злилась из-за его смеха. Не могла, потому что так он становился еще красивее. По правде говоря, я просто хотела, чтобы он целовал меня и никогда не останавливался, но небо прорезала еще одна молния, за которой вскоре последовал долгий, низкий рокот грома.

— Пойдем, — сказал он, наклоняясь, чтобы подобрать мои брошенные туфли. — Нужно подняться на холм, пока не полило.

Мы пошли к выходу с кладбища. Я шла впереди Захарии, который отстал, печатая сообщение. Я предположила, что он дает Феликсу знать, что мы готовы. Я бы подождала его на вершине холма, но начался дождь, поэтому я побежала вперед, укрывшись под неглубоким козырьком родительского дома.

Вскоре Захария меня нагнал, и мы вместе подошли к краю дома, но не дальше.

— Я заберу твои вещи, — сказал он.

— Нет, не нужно. Я не хочу, чтобы они знали, что я ухожу.

Они не стоили того, чтобы устраивать скандал из-за их возвращения. Теперь я знала: настойчивость отца в том, чтобы я присутствовала на гала-вечере, не имела ничего общего с его желанием меня увидеть. Он планировал познакомить меня со своим избранным наследником, объявить о нашей помолвке и запереть меня в комнате до самой свадьбы.

Я всегда знала, что этот день настанет, но никогда не позволяла себе слишком долго думать о том, что это значит.

Сегодня мне пришлось взглянуть правде в глаза. Я была на волосок от того, чтобы больше никогда не увидеть своих друзей. От этого защемило сердце по моему настоящему дому, и внезапно все, чего я хотела — это вернуться в свою убогую квартирку, понежиться в своей убогой ванне, уснуть в своей убогой кровати и обнять свою, блядь, идеальную кошку.

— Феликс скоро будет? — спросила я. Мне было холодно и тревожно.