За покерным столом снова взрыв эмоций — Кейб опять выигрышно кроет картами, а Аксель стонет так, будто его обобрали до нитки уже второй раз за вечер.

— Прости за этот дурдом, — тихо шепчет Мэтти.

— Мне он ни капли не мешает, — отвечаю я, утыкаясь подбородком в ее макушку.

— Они так режутся с тех самых пор, как покончили с индейкой, — говорит Мэтти.

Я улыбаюсь, глядя, как бабушка Эвелин очаровывает мою маму рассказами о том, какой Мэтти была в детстве, а дедушка Эрл кивает ей из своего кресла, не отрывая глаз от футбольного матча. Бун протягивает маме бокал с красным коктейлем, украшенным засахаренной клюквой, и подает ей тарелку с вилкой, указывая на обилие пирогов в центре стола.

— Лучший вишневый крамбл с бурбоном по эту сторону Скалистых гор, — обещает он, пододвигая одно из блюд ближе к маме.

— Он обязан это говорить, — вставляет Айрин. — Это я его испекла.

Ройс и Аксель отрываются от карт, чтобы подойти поздороваться и утащить по куску липкого пеканового пирога. Мэтти тянет меня к кухонному столу за тарелками. Я накладываю себе по кусочку яблочного и пеканового.

Дом кажется невероятно живым.

Я бывал во многих домах. В шикарных особняках, где люди приходят к ужину в костюмах и чокаются хрустальными бокалами. Но ни в одном из тех мест я не чувствовал себя так уютно и желанно, как здесь и сейчас. В этом доме любовь укутывает тебя, словно теплое лоскутное одеяло.

Мэтти устраивается рядом со мной в огромном кожаном кресле, пока я болтаю о футболе с ее отцом. Каждый раз, когда она наклоняется ко мне, чтобы шепнуть, что Кейб опять жульничает или что бабушку развезло со второго коктейля, я влюбляюсь в нее еще сильнее.

На другом конце комнаты моя мама о чем-то увлеченно беседует с Чарли и Шелби, и по ее лицу видно, что она получает от вечера куда больше удовольствия, чем сама ожидала.

Мэтти переводит взгляд туда же, куда смотрю я.

— Как думаешь, ей нравится?

— Да, — отвечаю я. — Она уже очень давно так не смеялась.

Какое-то время мы просто сидим, наслаждаясь моментом. Мне не хочется шевелиться. Не хочется, чтобы этот вечер заканчивался.

Я нахожу ее ладонь и переплетаю наши пальцы. Подношу ее руку к губам и целую внутреннюю сторону запястья.

— Я бы хотел превратить это в привычку. Ты и я. Праздники. Этот дурдом, — я многозначительно играю бровями. — И пироги.

Этот покер. Футбольный матч. Сестры, спорящие из-за того, кто обваливал клюкву в сахаре. То, как ее голова идеально устраивается у меня под подбородком, когда я снова прижимаю ее к себе. То, как ее семья смеется и любит — все это до единой мелочи.

— Ладно, — шепчет она.

Я целую ее в губы и покрепче прижимаю к своему боку.

Краем глаза я замечаю Альберта Шторма. Он делает вид, будто смотрит в телевизор, но на самом деле его внимание приковано к нам двоим.

Он одобрительно кивает мне и улыбается.



эпилог

Шесть месяцев спустя

Тропа сужается по мере того, как мы поднимаемся выше, Луна подо мной идет уверенно. Солнце в конце мая проглядывает сквозь деревья, приятно греет спину, но этот жар сбивает прохладный ветерок, доносящийся с хребта. Я подаюсь вперед в седле, ослабляю поводья и оглядываюсь на Кейсона. Он едет чуть позади на Блэкджеке, положив одну руку на луку седла, а другой удерживая повод.

Заметив мой взгляд, он медленно улыбается. За последний час он почти ничего не сказал. Но это молчание совсем не тяготит. Я знаю, что все его мысли сейчас заняты отцом.

В седельной сумке на правом боку Блэкджека лежит простая деревянная шкатулка с прахом человека, который вырастил Кейсона и сделал его таким, какой он есть, — сильным, верным и любящим.

Он сам попросил меня поехать с ним в этот рыбацкий домик, спрятанный у холодного горного ручья. Кейсон рассказывал, что это особенное место, где они с отцом проводили каждое лето с тех пор, как ему исполнилось пять лет. Именно здесь отец учил его разводить костер, ставить перемет на форель и потрошить дневной улов. И здесь же отец завещал развеять его прах.

Я говорила ему, что лучше поехать одному, ведь есть вещи, которые нужно проживать в одиночестве.

Но он взял меня за руку и сказал:

— Он бы хотел, чтобы ты это увидела. И я хочу, Мэтти, чтобы у нас появилось что-то свое. Наша собственная традиция. Ты должна стать частью тех воспоминаний, которые я буду создавать здесь теперь.

Мы набили седельные сумки припасами для себя и лошадей и выехали еще до рассвета. Кейсон заверил меня, что Айронхорс и Уайлдхейвен Шторм прекрасно обойдутся без нас пару дней.

Думаю, нам обоим нужно было хоть ненадолго сбежать.

Тропа выравнивается, деревья редеют, и перед нами открывается потрясающий вид на долину внизу. Она раскинулась далеко-далеко, вся зеленая, усыпанная коровами и полевыми цветами. Луна шевелит ушами, ей терпится идти дальше.

Я мягко глажу ее по шее.

— Тише, девочка.

Позади меня Кейсон шумно выдыхает, словно сдерживал дыхание долгие мили.

— Ты как там, ковбой? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

Он отвечает не сразу. Сзади слышатся лишь размеренные шаги Блэкджека.

— Нормально, — наконец отзывается он.

Какое-то время мы едем молча, и тишину нарушает лишь щебет птиц где-то высоко в соснах.

Стоит нам подняться на следующий холм, как он окликает меня.

— Вот и он.

Я смотрю вперед и вижу крошечную избушку на поляне. Она совсем старая, потемневшая от времени, со слегка покосившимися ступеньками с одной стороны. На маленьком крыльце стоит ржавое жестяное ведро, а у двери — скамья из расколотого бревна. Внизу, у самого ручья, виднеется небольшой деревянный причал, наполовину скрытый разросшейся зеленью.

Кейсон ровняется со мной и снимает шляпу.

— Он построил этот причал своими руками, — говорит он, кивая в ту сторону.

Я улыбаюсь.

Последний отрезок пути до дома мы преодолеваем не спеша. Оказавшись у крыльца, Кейсон спешивается и подходит к седельной сумке Блэкджека. Он достает шкатулку и бережно прижимает ее к груди.

Я привязываю Луну у коновязи и подхожу к нему.

— Хочешь, я занесу вещи внутрь?

Он кивает.

— Да, спасибо. Я буду внизу, у воды.

Я провожаю его взглядом. Он идет к причалу, осторожно ступая по неровной земле и крепко прижимая деревянную шкатулку к груди. Затем я собираю оставшиеся вещи и захожу в дом.

Здесь тесно, но чисто: всего одна комната с двумя двухъярусными кроватями, дровяная печь и пара удочек, прислоненных в углу. Над печью, на самодельной каминной полке, стоит выцветшая фотография, где Кейсон еще совсем молодой рядом с мужчиной, у которого точно такие же глаза. Оба держат по форели и улыбаются во весь рот.

Я опускаю вещи на пол и на мгновение замираю, разглядывая снимок. Затем выхожу на улицу.

Кейсон уже на причале. Он сидит на самом краю, свесив ноги к воде. Шкатулка стоит рядом с ним. Я иду медленно, давая ему время, но, когда подхожу ближе, он поднимает голову и хлопает ладонью по доскам рядом с собой.

Я сажусь.

Под нами течет ручей, чистый и холодный, на дне видны гладкие речные камни и скользящие тени рыб.

Кейсон опирается локтями о колени и всматривается в воду.

— Мы сидели здесь часами, — произносит он. — И неважно было, поймали мы что-то или нет. Он привозил с собой вяленое мясо, которое делал сам. Мы просто сидели и разговаривали.

— О чем же вы говорили?

— Обо всем подряд. О школе, о девчонках, о том, кем я хочу стать, когда вырасту, как нужно относиться к людям и как поступать ни в коем случае нельзя. Он говорил, что настоящий мужчина должен держать себя в руках и уметь копить злость до нужного момента, а его истинная сила в том и заключается, чтобы этот момент распознать.

Я протягиваю руку и беру его за ладонь.

— Он кажется очень мудрым.

— Так и было, — отвечает Кейсон. — И он обожал эти места. Говорил, что только здесь чувствует себя по-настоящему умиротворенным.