Я усмехаюсь.

— Ну, сработало ведь.

— Я знал, что сработает. Только не думал, что настолько чертовски хорошо. В будущем мне надо быть осторожнее, используя тебя как таран.

— Да уж, — мой голос слегка срывается, — учти это на будущее.

В дверь стучат. Один из младших тренеров просовывает голову в кабинет и сообщает, что ветеринар приехал пораньше, так что надо перегнать новых меринов в загон ожидания. Я киваю и говорю, что сейчас буду.

Когда дверь закрывается, Холланд поднимается, подходит ко мне и кладет руку на плечо:

— Все образуется, Кейсон. Ты не первый мужик, которому приходится сидеть и ждать, пока барышня заставит его помучиться.

Я ухмыляюсь вопреки всему.

— Из личного опыта говоришь, старик?

— Парень, да я бы целую книгу мог об этом написать. — Он напоследок сжимает мое плечо и направляется к выходу. — Не теряй надежды. Ты нормальный мужик с правильным чутьем. Хоть со временем у тебя и полная жопа.

Он исчезает на секунду, а потом снова заглядывает в дверь.

— И позвони матери, реши уже, как она сюда доберется.

— Слушаюсь, капитан, — говорю я, шутливо отдавая ему честь.

Когда он уходит, я снова опускаюсь в кресло и бросаю еще один взгляд в окно. Затем закрываю ноутбук, беру телефон, чтобы набрать маме, и выхожу на улицу — помогать загонять лошадей.

Внутри у меня полнейший раздрай, но надо уже вытащить голову из задницы.

Теперь мяч на стороне Мэтти. Я не могу бегать за ней. И манипулировать ею не стану. Если она захочет поговорить, она это сделает. Если нет... что ж, придется смириться.

И я буду любить ее на расстоянии.

Знает она об этом или нет.

Потому что я, блядь, совсем не такой, как Карл.



Глава 37

Глинтвейн в моей кружке теплый и пряный, сваренный из терпкого мальбека. Бабушка Эвелин говорит, что такое вино идеально подходит для холодных вечеров и выпечки. Доски крыльца поскрипывают под моими ногами в носках, пока я качаюсь в старых качелях и наблюдаю, как на небе одна за другой загораются звезды. Моя домашняя одежда все еще пахнет корицей, мускатным орехом и жареным пеканом. Сегодня мы испекли целую гору пирогов — яблочный, пекановый, тыквенный и даже тот пирог с клюквенно-апельсиновым кремом, который, как упрямо твердит бабушка, «на любителя». Индейка маринуется в переносном холодильнике, занимая добрую половину шкафа в прихожей, а на кухне пахнет праздником и воспоминаниями всей моей жизни.

Позади скрипит и с грохотом захлопывается сетчатая дверь. Первой вальяжно выходит Чарли с бокалом глинтвейна в одной руке и надкушенным сахарным печеньем в другой.

— Прячешься тут, чтобы посуду не мыть?

— Ага. Я решила, что вы втроем отлично справитесь, — я салютую ей кружкой.

Она устраивается на качелях рядом со мной, поджав под себя ноги, совсем как в детстве.

— Ноги гудят. Бабушка заставила нас катать тесто несколько часов подряд. Такое ощущение, будто она собирается накормить весь округ.

— Справедливости ради, Аксель, Ройс и Кейб, скорее всего, сожрут больше, чем весь остальной округ, — говорит Шелби, выходя следом. Ее непослушные кудри собраны в высокий пучок, а на щеке все еще белеет след от муки. — К тому же ты постоянно таскала начинку до того, как она попадала в пироги.

— И ни капли не жалею, — Чарли слизывает сахар с большого пальца.

И тут из дверей, как маленькая петарда, вылетает Харли. Она прямо-таки светится энергией, которая бывает только у студентов на каникулах.

— И вы меня не подождали? — дуется она и с преувеличенным драматизмом плюхается на ступеньку у моих ног.

— Ты целую вечность проторчала в ванной, — Шелби протягивает ей стакан сидра с алкоголем. — Что ты вообще там делала?

— Болтала по видеосвязи с Марко, — Харли соблазнительно грассирует на букве «р» и играет бровями.

— С Марко? Мне казалось, его зовут Пауло, — подкалывает Шелби.

— Пауло — брат Марко, она переключилась, — дразнит Чарли.

— Переключилась? Это же не сумочки, которые можно менять под цвет наряда, — Шелби аж давится сидром.

— Ну конечно можно. Пауло уже окончил учебу. Он приезжал в город всего на пару дней, повидаться с друзьями и братьями. Мы перепихнулись на вечеринке. Было суперски, но на следующий день он улетел обратно в Сан-Диего, — объясняет Харли.

— И Марко нормально относится к тому, что ты спала с его братом?

Она качает головой.

— Я ему не говорила. Пауло тоже промолчал. Это же было до того, как мы начали встречаться. Ничего страшного.

Я лишь улыбаюсь. Мои сестры всегда были куда отчаяннее меня. Иногда я думаю, какой бы я стала, если бы уехала учиться в колледж. Была бы такой же зажатой или бросалась бы с головой во все, от чего бешено колотится сердце?

— Ты ходячая катастрофа, — говорит Чарли.

— О да, я такая, — Харли подмигивает в ответ.

Мы все смеемся, и этот смех укутывает нас, словно теплое одеяло. Это один из тех редких моментов, когда все четыре сестры Шторм собрались в одном месте, никто не ругается, никто не плачет и никто не испачкан в лошадином дерьме.

До Дня благодарения осталось два дня, и мы готовы. Бабушка запретила мужчинам даже нос показывать на кухню, пока еду не подадут на стол, а дедушка уже объявил трехдневный мораторий на здоровое питание.

— Никакой этой вашей чепухи с измененными рецептами, — заявил он сегодня утром, грозя пальцем бабушке Эвелин. — Мы хотим традиционный праздничный обед со всеми закусками.

— Аксель вообще пригрозил устоями анархии, если она испортит праздничный ужин, — напоминает Шелби.

— Ройс сказал, что закажет пиццу и будет есть ее прямо за столом, — добавляет Чарли. — А Кейб просто пообещал, что съест все, чтобы не обижать бабушку, но никогда ей этого не простит.

Разумеется, мы все безумно рады, что нам не придется жевать соевую индейку.

Я снова отпиваю вино, позволяя смеху утихнуть и смениться умиротворенной тишиной. Звезды над нами сегодня как будто ярче. Может, дело в чистом небе, а может, в том, что это место всегда словно расцветает, когда все девочки дома.

Чарли толкает меня ногой.

— Что-то ты совсем притихла.

— Просто наслаждаюсь моментом.

— Ты хандришь.

— Вовсе нет, — говорю я, но складка между бровей выдает меня с головой.

Они все поворачиваются ко мне — три пары синих глаз Штормов пристально меня разглядывают.

Шелби указывает бокалом на земли за крыльцом.

— Ранчо выглядит отлично, правда?

— Да, — признаю я, глядя в сторону загона, где вдали слабо мерцают новые фонари. — Намного лучше, чем за последние годы. Даже несмотря на легкий снег, который выпал утром, в нем в последнее время появилось что-то особенное. Как будто оно оживает.

Чарли расплывается в улыбке.

— Мистер Гамильтон сказал то же самое, когда вчера привозил лошадь своей дочери. Говорил, не ожидал, что здесь будет так… как же он выразился?

— Оживающим, — киваю я. — Он мне тоже так сказал. И был под большим впечатлением от того, как ты управилась с той кобылой.

Чарли так и сияет от гордости.

— Она с характером, но мы нашли общий язык.

— Да уж, ты помогла ей перешагнуть через страх перед высокими барьерами, а это была та еще задачка. Большое дело. Он уже порекомендовал нас двоим другим родителям. Их лошади будут здесь сразу после праздников.

Чарли удивленно хлопает глазами.

— Правда?

— Правда. Я горжусь тобой, — говорю я, и это чистая правда. — Ты повзрослела, взяла себя в руки. Я это вижу. Спасибо тебе.

Она пытается отмахнуться, но то, как она опускает голову и улыбается, словно маленькая девочка рождественским утром, выдает, как много для нее значат эти слова.

— Я же говорила, что справлюсь, — тихонько бормочет она.

— Справилась, — соглашаюсь я и на мгновение позволяю себе поверить — почувствовать эту слабую вспышку надежды, что, может, у нас все все-таки наладится.