Она понимающе хмыкает и сжимает мою ладонь.

— Я припрятала твой завтрак, он еще теплый. Еда всегда помогает.

Она встает, подходит к плите, открывает духовку и достает тарелку, затянутую фольгой. Кухню наполняет аромат яичницы и бекона, и, несмотря на бурю в моем животе, меня затапливает волна благодарности к этой женщине, которая каким-то чудом всегда знает, что мне нужно.

— Так, рассказывай давай, — оживляется она. — Как тебе группа? Понравилась?

Я снова стону.

— Ну же. Я пожилая женщина. Мне только и остается, что проживать яркую жизнь вместе с вами, девчонками.

— Из того, что я помню, — да. Выступили они отлично, и по моим ноющим ногам понятно, что натанцевались мы от души.

— И, надо полагать, выпила ты тоже немало. Текила? — спрашивает она, возвращаясь к столу и пронзая меня своим всезнающим взглядом.

Я хмурюсь.

— Будем считать это за «да», — посмеивается она, ставя передо мной тарелку и садясь обратно. — Ничему вас жизнь не учит.

Я заставляю себя выпрямиться и начинаю ковырять вилкой в тарелке. Все очень вкусно, но мне приходится буквально заставлять себя проглатывать каждый кусочек.

— Надо понимать, та фланелевая рубашка была не твоей, — замечает она, прихлебывая кофе.

Я резко вскидываю на нее глаза.

Она пожимает плечами.

— Я заглядывала к тебе утром.

Я слегка давлюсь куском яйца.

Бабушка ехидно улыбается.

Я качаю головой, чувствуя, как щеки внезапно обдает жаром.

— Я…

Она ухмыляется.

— Карла? — угадывает она.

Я снова качаю головой, и она удивленно приподнимает идеально очерченную бровь.

Я бросаю вилку и откидываюсь на спинку стула.

— Не знаю, бабушка. В одну секунду я танцевала, а в следующую — уже целовалась с парнем, которого едва знаю, и проснулась в его рубашке. И вот я сижу здесь и пытаюсь понять, не привиделось ли мне все это.

— О, это тебе точно не привиделось, — говорит она, похлопывая меня по руке.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, во-первых, рубашка вполне осязаемая. Она реальна. Во-вторых, Чарли мне уже все доложила. Сказала, этот Кейсон вел себя как джентльмен. Позаботился о тебе, пока остальные лыка не вязали, а Карл вел себя как законченный козел.

Значит, она с самого начала знала, что рубашка не Карла. Просто прикинулась дурочкой, чтобы вытянуть из меня признание. Хитрая старая лиса.

Я закрываю лицо руками.

— Я больше никогда в жизни не буду пить.

— Ну конечно, — ласково отзывается она, поднимаясь и унося свою чашку к раковине.

Я смотрю на нее, криво усмехаясь:

— Скажи, у тебя бывало так… что ты целуешь кого-то, к кому не испытываешь особых чувств, и сразу же об этом жалеешь?

Она замирает спиной ко мне, споласкивая кружку.

— Да.

Я жду продолжения, но она молчит.

— А бывало так, что ты это делаешь и не жалеешь? — тихо спрашиваю я.

Она поворачивается и смотрит на меня мягким, теплым взглядом.

— Да.

— Ну, от тебя никакого толку, — говорю я со смехом, от которого в голову тут же стреляет резкая боль. Я тру виски, но легче не становится.

Уголок ее губ дергается в улыбке.

— Ох, Мэтти, девочка моя. Тебе просто нужно разобраться, о чем именно ты жалеешь… О самом поцелуе или о том, что он может значить.

Я смотрю в свой кофе, а сердце в груди колотится как сумасшедшее.

— И что же он может значить?

— Ну, например, то, что этот мужчина тебе совсем не безразличен.

Я не жалею о том, что поцеловала его. Более того, мне кажется, я хочу повторить это снова. И в этом вся, блядь, проблема.

Я жалею о том, что он ушел.



Глава 17

К тому времени как солнце начинает медленно опускаться за горный хребет, мне удается убедить себя выйти на улицу и заняться чем-то полезным. Может, свежий воздух поможет хоть немного заглушить это чувство вины, да и ничто так не спасает от хандры — или от затянувшегося похмелья, — как тяжелый физический труд.

Я натягиваю поверх футболки старую толстовку с логотипом ранчо Уайлдхейвен Шторм, надеваю бейсболку, а высохшие на воздухе волосы собираю сзади в низкий пучок. Тело все еще ноет, в голове слегка шумит, но из-за стыда и беспокойства, которые бурлят в груди после целого дня у телевизора, я просто обязана заставить себя шевелиться.

Вечерние дела ждать не будут, особенно если их должна делать женщина, которая вчера вечером выставила себя пьяной дурой. Да и девчонки с Кейбом, скорее всего, уже совсем на исходе сил.

Всю команду я нахожу у амбара. Чарли еле-еле тащит сено — скорее просто волочит тюки по земле, — Шелби вычищает поилки, а Кейб машет вилами абсолютно бездумно. Когда я подхожу, никто особо ничего не говорит. Они лишь переглядываются с разной степенью любопытства. На лицах у всех написана крайняя усталость.

— Вот поэтому мы и не гуляем, когда утром надо работать, — медленно произносим мы.

Все стонут. Потом Чарли поднимает глаза, ехидно улыбается и поводит бровями. Я хмурюсь, но как-то безболезненно.

— Даже не начинай. Не хочу говорить про вчерашнее. Я пришла работать, — отрезаю я.

Я беру вилы и принимаюсь раскидывать свежую солому по стойлам позади Кейба. Запах сена и лошадей наполняет легкие, и с каждым движением я чувствую себя немного увереннее, словно возвращение к привычному делу перезапускает мой организм. Работа. Мышечная память. Ранчо.

Они не задают вопросов и держатся на расстоянии, давая мне прийти в себя.

Я как раз замахиваюсь вилами, когда слышу звук подъезжающей машины.

Я медленно выпрямляюсь, вытираю пот со лба и смотрю в сторону ворот. Солнце уже так низко, что свет заливает проем дымкой. Я вижу, как прямо за дверью останавливается темно-зеленый пикап.

Из машины выходит Кейсон.

У меня внутри все переворачивается. А затем стягивается в тугой узел.

В этот раз на нем джинсы и белая рубашка с длинным рукавом, а черная бейсболка надвинута низко на глаза. В одной руке он держит ключи, придерживая дверь бедром, когда закрывает ее. В другой у него вещь, которую я узнаю мгновенно, — моя шляпа.

Та самая, в которой я была вчера. Та, пропажи которой я даже не заметила.

Прекрасно.

Я прислоняю вилы к стене стойла и вытираю руки о джинсы, но не двигаюсь с места. Пока Чарли не толкает меня локтем.

— Очнись, Мэтти, — шепчет она. — Твой сексуальный ковбой пришел.

Я оглядываюсь и бросаю на нее испепеляющий взгляд, но ее это совершенно не пугает.

Меня сейчас стошнит.

— Иди давай. Все будет нормально. — Ее улыбка раздражает своей самоуверенностью. — Только постарайся снова на него не бросаться. По крайней мере, пока вы не останетесь одни.

Я рычу на нее, но ноги уже сами идут вперед.

Кейсон подходит к амбару, не сводя с меня глаз. По его лицу ничего не понять, но воздух между нами словно замер. Я точно затаила дыхание.

— Ты ничего вчера не теряла? — окликает он, крутя на пальце шляпу.

— Видимо, теряла, — говорю я, направляясь к нему размеренным шагом. — Спасибо, что вернул.

Он протягивает ее мне.

— Подумал, что она может быть важна.

Я беру шляпу, слегка касаясь его руки своей. Меня словно бьет током, и я гадаю, почувствовал ли это он.

— Да, важна. Она принадлежала моей маме. Спасибо, что не оставил ее в баре.

— Пустяки, — отвечает он, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Ты как?

— Нормально, — резко бросаю я, и голос выходит более писклявым, чем хотелось бы.

Он удивленно приподнимает бровь.

— Очень убедительно.

Я скрещиваю руки на груди.

— Думал, ты еще в постели, — произносит он.

Я вздыхаю, перебирая шляпу в руках.

— Чего ты хочешь, Кейсон?

— Просто хотел узнать, как ты. И вернуть шляпу. И еще… пригласить тебя на ужин.

У меня внутри все сжимается.

— На ужин?

Он кивает.

— Не хочу показаться грубой, но я за весь день едва смогла выпить глоток воды. Не думаю, что ужин сейчас хорошая идея, — говорю я.