Глава 10

На кухне пахнет просто божественно — свежеиспеченным хлебом, который остывает на столе, запеканкой в духовке и едва уловимым сладким ароматом персикового варенья Эвелин Шторм. Окна приоткрыты, впуская прохладный полуденный воздух и далекий гул ветряка, лениво крутящегося на ветру за домом. Я сижу за кухонным столом, положив локти на потертую сосновую столешницу, вместе с сестрами, Кейбом и дедушкой с бабушкой.

— А Альберт где? — спрашивает бабушка, ставя хлеб в центр стола.

— У него там какие-то дела были. Сказал, перекусит в городе, — отвечает Кейб, уже потянувшись за куском.

— Мог бы и предупредить, — ворчит бабушка, подвигая дымящееся блюдо со стручковой фасолью по столу к Кейбу. — Я не для того все утро обдирала мясо с куриных костей ради этой огромной запеканки, чтобы потом ее выкинуть, потому что никто не ест.

Шелби фыркает, беря свою талку.

— Кейб один все это слопает.

Кейб косится на нее.

— Эй, я растущий организм вообще-то.

Бабушка смеется, а я бросаю взгляд на часы над раковиной. Половина первого. Обед должен был начаться в полдень, но Кейб припозднился, а Чарли притащилась еще минут через десять после него.

В этом доме ни у кого нет никакого чувства времени.

Наконец я откидываюсь на спинку стула с полной тарелкой: куриная запеканка, стручковая фасоль и горячий хлеб на закваске, щедро намазанный персиковым вареньем. Пятничные обеды у нас всегда сытные. По пятничным вечерам бабушка играет в бунко со своими церковными подругами, так что ужинать нам приходится самим, и она всегда старается плотно накормить нас в обед.

Я уже почти подношу первый кусок ко рту, когда Шелби решает открыть свой рот и испортить весь покой.

— В общем, Карл вернулся, — объявляет она на всю комнату.

Эти слова падают как мешок с цементом.

Кейб замирает с вилкой на полпути ко рту. Чарли как-то презрительно фыркает и запихивает в рот кусок хлеба. Эвелин, как прирожденный дипломат, ковыряет вилкой фасоль, будто Шелби только что не швырнула гранату прямо в центр стола.

Я медленно выдыхаю.

— Шел.

— А что? Все равно все скоро узнают. Чего ходить вокруг да около.

Я вздыхаю.

— Да это и не секрет. Он утром приходил в конюшню.

— И чего этому придурку надо? — бормочет Чарли, потянувшись за солью.

— Помочь, — говорю я.

— Помочь? — переспрашивает она, и в ее голосе столько неверия, будто я ей только что сказала, что Карл нашел лекарство от рака.

— Ага. Он вернулся в Уайлдхейвен. Говорит, хочет снова помогать на ранчо.

Шелби прыскает со смеху.

— Ну да. Прямо ради этого он и вернулся. Расскажи им остальное.

Я награждаю ее убийственным взглядом.

— Не надо никакого остального.

— Ой, дай угадаю. Клялся в вечной любви к Мэтти и умолял принять его обратно? — Чарли бросает вилку и сверлит меня взглядом.

— Типа того, — бормочу я.

— Какая наглость. Сбежал, как только припекло. А теперь у него, видите ли, чувства проснулись, и ты должна принять его с распростертыми объятиями, как будто он не растоптал твое сердце? — вскипает Чарли.

Кейб жмет плечами.

— Люди меняются, — изрекает он, продолжая набивать пузо. — Может, он жалеет, что так ушел.

Чарли закатывает глаза.

— Еще бы ему не жалеть. А ты, сестренка, только попробуй быть такой дурой, чтобы повестись на его смазливые щенячьи глазки и это дерьмо про «я изменился».

Я перевожу взгляд с Чарли на Шелби — обе прямо-таки кипят сестринским гневом.

Бабушка поднимает глаза от тарелки.

— Я так скажу: пока он был здесь, парень мне нравился. Работал на совесть, — заявляет она и переводит взгляд на меня. — С ним ты была мягче, а эта мягкость из тебя уже давно выветрилась.

— Вау. Спасибо, бабуль, — бормочу я, вообще-то без всякой благодарности.

— Я не говорю пускать его обратно в свою постель, — добавляет она, чтобы окончательно все добить, и дедушка аж давится обедом. Она тянется к нему, хлопает по спине и продолжает: — Но, может, выслушай его и пускай помогает тебе чистить денники.

Кейб ухмыляется в свою чашку с чаем.

— Мэтти, ну, если он готов ради тебя говно разгребать, может, от него и есть какой-то прок.

— Так, все, — резко обрываю я, отодвигаясь от стола и загибая пальцы. — Три вещи. Карл вернулся — это раз. Он снова будет здесь работать — это два. И моя личная жизнь за этим столом не обсуждается — это три. Всем понятно?

Это заставляет их прикусить языки.

— Я рада любой помощи, — добавляю я, беря свой чай. — На этом все. Любовные романы сейчас на самом последнем месте в моем списке дел, особенно с тем, кто уже доказал, что не умеет держать удар.

Шелби скрещивает руки на груди.

— Вот и ладно.

Бабушка внимательно смотрит на меня.

— Если ты уверена, милая.

— Я уверена.

Она кивает и тянется к миске с вареньем, но я-то знаю этот взгляд. Точно так же она смотрела на меня в ночь, когда умерла мама, а я уверяла ее, что со мной все в порядке. У Эвелин Шторм внутри встроенный детектор лжи, и я прекрасно вижу, что она не поверила ни единому моему слову.

Но я ведь серьезно. Когда Карл ушел, было больно, но я оплакивала эти отношения, и на смену боли пришла горечь. Уж чего-что, а падать обратно в его объятия я точно не собираюсь.

Я перевожу тему, пока никто не успел подкинуть еще дровишек в этот костер.

— Чарли, ты закончила тот журнал учета чеков от Смитов?

Она кивает, вытирая пальцы салфеткой.

— Еще утром закончила. И депозиты подготовила. Думала после обеда съездить в город и заскочить в банк. Тебе нужно чего-нибудь, пока я там буду?

— Да, кстати. Зайди в магазин кормов и узнай насчет той партии семян, которую я заказывала на прошлой неделе. И в аптеку загляни. Папины таблетки от давления уже должны быть готовы.

— Поняла, — говорит она, а затем обводит взглядом стол. — Кому-нибудь еще что-то нужно?

— Захвати презервативы в аптеке, — выдает Шелби с набитым запеканкой ртом.

— Твою мать, Шелби, — бормочет ухмыляющийся Кейб. — Вообще-то тут бабушка с дедушкой сидят.

Шелби пуляет в него стручковой фасолью.

— Я просто забочусь, чтобы твоя тупая башка была прикрыта, когда мы вечером пойдем гулять, — говорит она, а затем переключается на меня. — И о тебе тоже, сестренка. Кое-кто уже сто лет не счищал паутину с твоей киски.

Я замираю.

Шелби расплывается в улыбке.

— «Пьяная корова». Сегодня вечером. Там играют «Уайлдхейвен Джанкшн».

— О нет, — тут же отрезаю я, вовсю мотая голoвой. — И не думайте.

— О да, — заявляет Чарли. — Ты слишком долго кисла в этой глуши, Мэтти. Тебе нужно выбраться в люди.

— Я и так часто бываю на людях, — протестую я. — Я буквально все утро торчала на улице: чистила денники и выводила лошадей на выгул.

— Я не это имела в виду, — говорит она. — Тебе нужно побывать там, где не пахнет лошадиным потом и безысходностью.

Кейб смеется.

— К тому же сегодня пятница. Твоя любимая группа играет. Отказы не принимаются.

— У меня утром дела по хозяйству, — пытаюсь я защищаться.

— Мы все сделаем, — отмахивается Шелби. — Все вместе.

— Погодите. — Я прищуриваюсь. — Вы сделаете мою работу?

Бабушка улыбается — той самой улыбкой, с которой она в детстве заставляла нас ради развлечения убираться на чердаке.

— Они сами вызвались. Поспишь завтра подольше. Сходи потанцуй сегодня. Побудь молодой.

— Бабуль.

Она тянется ко мне и гладит по руке.

— Ты молодая женщина, но ведешь себя как старуха с того самого дня, как не стало твоей матери. Тебе не дадут медаль за то, что ты стареешь в два раза быстрее и вкалываешь в два раза больше остальных. Ты заслужила хоть один вечер веселья.

В комнате повисает тишина. Все смотрят на меня, причем с таким видом, будто я раненая кобыла, которую забыли пристрелить.

Я театрально вздыхаю.