— Я не пешка.

— Пока нет, — согласился он. — Но Грейвз хочет сделать тебя пешкой. И у него еще может это получиться.

Я промолчал. Он продолжил:

— Я уже пытался вырваться однажды. Но ты спутал мне все планы.

— Тишак, — догадался я.

Он кивнул.

— Как ты, наверное, догадался, Махди тоже работал в ЦРУ. Когда Стоуна стали искать американцы, мы с ним должны были оказать Мэддоксу и его людям поддержку.

— Хреново оказали, — ухмыльнулся я.

— Уж как вышло, — он снова пожал плечами. — Махди обеспечивал проводников и эвакуацию. Я давал силовую поддержку. Мэддокс, кстати, не знал, что, кроме пакистанских наемников, в его группе были и мои люди. А потому всех очень расстроила его выходка, когда на Тишаке он убил одного моего.

— Вы мариновали его там, — покачал я головой. — Сговорились и тянули время.

Каримов кивнул.

— Мы собирались передать Стоуна пакистанцам, а Грейвзу сказать, что он погиб. Но обставить все нужно было так, чтобы отвести подозрения от себя самих. Не вышло. Мэддокс оказался слишком уж своенравным человеком. Стоун — слишком хитрым даже для Махди. А потом и вовсе появились вы с КГБ.

— Душманы, которые пришли с Мэддоксом, были твоими людьми, — догадался я.

— Да. И Мэддокс об этом не знал. Он вообще мало что знал. Этот человек — просто инструмент. Но очень ненадежный. Хорошо, что ты его убил.

— Но ты не убил его, — заметил я. — А ведь мог бы, когда твои духи напали на остатки его отряда.

— Тогда я думал, что он мертв. А когда оказалось, что нет, я просто не успел, — пожал плечами Каримов. — Когда мои люди притащили его в лагерь, меня там не было. А когда я вернулся сюда с Грейвзом, было уже не до него. Мэддокс даже пожаловался Грейвзу на то, что мои люди добили его жалкую группу. Грейвз обещал во всем разобраться. Но мы все понимали, что ему плевать.

Он замолчал. Я думал.

— Если ты согласишься, — внимательно глядя на меня, нарушил молчание Каримов, — я передам тебе Грейвза на блюдце с голубой каемкой. И уйду. Уведу своих людей. Вы будете в безопасности.

Я не ответил.

— Ну так что? — снова спросил Каримов, и в голосе его прозвучали не свойственные командиру духов нотки нетерпения.

Вдруг за дверью послышались шаги. Они были тяжелые и быстрые. Занавеска отодвинулась. Вошел Фокс.

— Душманы зашевелились, — сказал он. — Кажется, готовят новую атаку. Стоун просил передать.

Мы с Каримовым почти синхронно посмотрели на снайпера.

— Сейчас приду, — ответил я.

Фокс кивнул, бросил Кариму-Паше взгляд и вышел. Я поднялся. Взял автомат. Каримов же продолжал сверлить меня взглядом.

Я повернулся было к занавеске, чтобы уйти, но Каримов окликнул меня.

— Селихов.

Я глянул на него.

— Ну так что? — еще нетерпеливее повторил он. — По рукам?

Я отпустил занавеску. Повернулся к нему лицом. Выдержал паузу и сказал:

— Ты сейчас не в том положении, чтобы диктовать условия, Тимур Ахмедович.

Он чуть склонил голову набок. Усмешка не исчезла с его лица. Она стала другой — снисходительной, почти отеческой.

— Вот тут ты ошибаешься, Саша, — проговорил он мягко. — Я именно в том положении. Я могу диктовать условия. И буду. Если ты хочешь выжить, тебе придется их принять.

Я промолчал. Он истолковал мое молчание как разрешение продолжать.

— Мы здесь одни, — сказал он. — Советская армия далеко. Мне все равно, отбился ты от своих или дезертировал. Никто не придет тебе на помощь. Никто не будет тебя искать.

Он говорил спокойно, почти буднично. Его голос звучал ровно, и в нем не было никакой угрозы.

— Я знаю, как здесь, в Афганистане, пропадают советские солдаты, — продолжал он. — Горы умеют хранить тайны. Сегодня ты герой, завтра — никто. Еще вчера я командовал людьми, а сегодня сижу со связанными руками. Но завтра все может измениться. А ты… ты можешь не дожить до завтра.

Он помолчал.

— Если ты не согласишься сейчас, ты обречен, — продолжил Каримов. — Рано или поздно. Потому что ты один. А Грейвз не отступит. С каждым разом вас будет меньше. И однажды удача отвернется. Ты это понимаешь?

Я смотрел на него. Заглянул в его темные глаза, которые изучали меня с тем же вниманием, что и в начале разговора. Он был прав в одном — мы здесь одни. И помощи ждать неоткуда. Но это была не вся правда.

— Может быть, — сказал я.

Он приподнял бровь.

— Может быть, — повторил я. — Но сейчас ты сидишь со связанными руками. А я стою перед тобой с оружием. И мне этого достаточно.

Уголки его губ, приподнятые в едва заметной ухмылке, дрогнули. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но я это заметил.

Я развернулся, отодвинул занавеску и вышел. Он не окликнул меня снова. Только тишина осталась за спиной.

Мне подумалось, что Карим-Паша был так спокоен, когда попал в плен, именно потому, что был уверен — здесь у него есть шанс получить себе Стоуна. Он считал себя кукловодом. Думал, что у него все под контролем и использовать меня в своих целях ему не составит труда.

Ну что ж. Придется немного спустить его с небес на землю. И я уже думал о том, как это сделать.

Мы собрались у мечети, когда солнце уже начало клониться к горам. Длинные тени от дувалов ползли по пыльной земле, и жара наконец начала мало-помалу спадать.

Здесь были все мои ребята.

Фокс стоял, прислонившись к стене, и молчал. Громила сидел на перевернутом ящике, прижимая к голове мокрую тряпку. Горохов сидел на большом камне, вытянув раненую ногу, и что-то чертил прутиком в пыли. Саша сидел в стороне, чистил автомат. Стоун стоял у входа в мечеть, скрестив руки на груди. Джавед и Фарук сидели на корточках чуть поодаль, переговариваясь вполголоса.

Я подошел к ним, и разговоры стихли.

— Докладывай, — сказал я Стоуну. — Что ты хотел сказать?

Он отлепился от стены и подошел к старой, кривоватой чинаре, в тени которой все собрались.

— Душманы отошли к опушке и затаились, — начал он. — Пока не высовываются. Но есть движение с левого фланга, на пустыре. Афганцы доложили — видели людей, человек десять-пятнадцать. Перемещаются скрытно, но не атакуют. Будто чего-то ждут.

Горохов закряхтел, устраивая ногу поудобней.

— И вот в чем штука — в таком маневре нет смысла, — сказал он. — Левый фланг — это пустырь и русло. Слишком открытое место. Русло нами пристреляно, особенно теперь, когда у нас есть второй пулемет, который, хе-хе, нам любезно предоставили духи. — Он покривился от боли, погладил бедро, видимо, пытаясь понять, где болит больше — в том месте, куда вошла пуля, или же откуда она вышла. — Если они попрут оттуда, мы их положим, как в тире. Какого черта они там забыли?

— Может, разведка? — предположил Фокс.

— Разведка так не работает, — покачал головой Горохов. — Разведка — это скрытно, тихо. А тут целая толпа. Нет, это что-то другое.

Стоун пожал плечами.

— Может, Грейвз отчаялся? Шлет людей, лишь бы слать. Лишь бы была деятельность. Это похоже на него. Он парень импульсивный.

— Может, — согласился я. — Маневр действительно странный. Отчаянный даже.

Горохов сплюнул в пыль.

— Мало того, что мы шестерых афганцев потеряли — убитыми и ранеными, — проворчал он, — а один вообще пропал, так теперь еще и эта чертовщина. Вот где они ударят?

Я нахмурился.

— Что значит пропал? Когда? Почему мне не доложили?

Горохов переглянулся с Фоксом. Потом со Стоуном.

— Ну… ты был занят, прапор, — сказал он. — Мы не хотели тебя дергать по пустякам. Думали, найдется. Один из ополченцев. Был на позиции, а как мы душманов откинули, так исчез. Тела тоже не нашли. Никто не видел, как он делся. Решили — погиб.

Я молчал. Сопоставлял факты. Пропавший афганец. Странный маневр у левого фланга. Пустырь, который простреливается нами, но в то же время является самым коротким маршрутом к дому лекаря.

Я уже открыл рот, чтобы поделиться с остальными своим предположением, как в этот момент мы услышали шум. Это был низкий, нарастающий гул. Он доносился откуда-то из-за невысоких гор, что нависали над кишлаком. Все замерли. Громила отнял тряпку от головы. Стоун вскинул голову. Горохов округлил глаза от удивления.