Я стоял напротив Джаведа и смотрел, как он сжимает рукоять ножа.

Костяшки его пальцев побелели. Побелели так, что казалось, он сжимает рукоять с такой силой, что она вот-вот затрещит у него в руке. Лезвие, длинное и кривое, хищно поблескивало в рассеянном лесном свете. Он тяжело дышал. Грудь его вздымалась и опускалась часто и глубоко.

Вокруг нас замерли люди. Я слышал за спиной дыхание Фокса, слышал, как переминается с ноги на ногу Стоун. Надир стоял чуть поодаль и что-то тихо, почти шепотом, говорил своим афганцам. Те молчали. Ждали.

Карим-Паша по-прежнему стоял у дерева. Стоял и наблюдал. Я знал это, хоть и не оборачивался. Знал по тому, что видел, — Джавед смотрит не на меня, а куда-то над моим плечом.

Я чувствовал запах леса.

Влажный, густой запах прелой листвы и сырой земли. Чувствовал, как пот после активного перехода по лесу стекает по вискам, смешиваясь с дорожной пылью.

Во рту пересохло. Сердце все еще колотилось после бега и омана, но мысли были ясными и холодными.

Джавед сделал шаг вперед. Его люди зашевелились за его спиной. Молодые, горячие. Они были злы и напуганы одновременно. Я отчетливо видел это. И понимал, что они хотят крови. Понимал, что их жажда мести — это единственное, что сейчас заставляет их держать оружие.

Джавед что-то прорычал на дари. Я не понял слов, но тон их был резким и требовательным.

Он говорил быстро, проглатывал окончания. Теперь он смотрел на меня. Вернее, даже не на меня, а сквозь меня. Туда, где стоял Карим-Паша.

— Он говорит, чтобы ты отошел, — обеспокоенно перевел Стоун. Голос его звучал ровно, но я чувствовал, что ему страшно. — Болтает какую-то бредятину о праве и чести. И считает, что ты не можешь ему помешать.

— М-да… — протянул я, не сводя взгляда с Джаведа. — Я примерно так и понял.

И все же я не двинулся с места.

Я заметил, как нервно принялся Джавед мять рукоять своего ножа. Его глаза сузились. Он был похож на волка, которого загнали в угол. Нет, не так. На волка, который сам загнал себя в угол своей яростью и теперь не знал, как из него выйти, не потеряв лица.

— Скажи ему, — заговорил я медленно, делая шаг вперед. Я нарочно встал так, чтобы загородить ему обзор. Теперь он видел только меня. — Скажи, что я его понимаю. Но сделать того, что он задумал, не позволю.

Стоун перевел. Джавед нахмурился. Лицо его ожесточилось еще сильнее. Мне показалось, что он даже скрипнул зубами.

— Если ты намерен прикончить его сейчас, — продолжил я, и Стоун почти сразу подхватил мои слова, — ты совершишь большую глупость, Джавед.

Джавед слушал перевод, и лицо его не менялось. На нем вдруг появилось какое-то недоумение. Он стоял все так же напряженно, все так же сжимая нож. Но взгляд его заметался. На мгновение он глянул на Стоуна, потом снова на меня. Потом на Карима-Пашу.

Я понимал — он сам колеблется. Все же Карим-Паша был не тем человеком, кто приказал расстрелять его брата. И мести Джавед искал, скорее от безысходности.

Когда там, на дороге, все завертелось, когда он и его люди принялись обстреливать душманов, я заметил, что одна из первых пуль угодила в живот пленному духу, которого мы привели на «обмен».

Скорее всего, это Джавед прикончил его.

По большому счету его месть свершилась. Но скорбь и боль от потери брата так просто было не унять.

Недаром в каком-то кино я слышал фразу, что месть — это блюдо, которое подают холодным. Может, автор и не вкладывал в это выражение смысла, который приписывал этим словам я, но фраза казалась мне очень точной.

Месть ради самоуспокоения никогда не доведет до добра. И тем более не принесет этого самого успокоения.

Потому что месть можно вершить лишь в одном случае — если это инструмент в твоих руках. Если ее исполнение сможет, скажем, уберечь в будущем твоих товарищей или близких от смерти.

Джавед, конечно же, этого не понимал. И не понял бы, даже попытайся я ему объяснить свою точку зрения.

Но ни времени, ни желания вдаваться в такие философствования у меня не было.

— Скажи ему, Стоун, — продолжал я. — Если он убьет его сейчас, это будет не месть, — продолжил я и сделал еще шаг. Теперь между нами было не больше метра. Я видел, как капля пота скатилась по лицу афганца. Видел, как бьется жилка у Джаведа на шее. — Это будет подарок. Легкая смерть. Он даже не успеет испугаться.

Я замолчал. Услышал, как Карим-Паша тихо хмыкнул у меня за спиной.

Джавед слушал перевод Стоуна, и я заметил, как что-то в его лице дрогнуло. Какая-то тень пробежала по глазам. Может быть, он представил себе это. Представил, как нож входит в горло Карима-Паши. Как тот падает на землю. Как все заканчивается. Слишком быстро. И просто.

— Твой брат искал у него защиты, — я кивнул назад, на Карима-Пашу. — А вместо этого его убили. Как бешеную собаку. И ты сейчас хочешь подарить ему такую же смерть? Быструю? Без мучений?

Джавед сглотнул. Кадык его дернулся. Он все еще смотрел на меня, но нож в его руке дрогнул. Совсем немного. Но я это заметил.

— Скажи ему, Стоун, — я обернулся на американца, — что настоящая месть Кариму-Паше — это не убить врага. Это уничтожить все, что он так долго строил вокруг себя. Его власть. Его армию. Его имя.

Стоун перевел. Он говорил долго, подбирая слова. Я видел, как он старается передать смысл точно. Его лоб покрылся испариной, хотя в лесу было не жарко.

— Мы оставим его живым, — продолжил я. — Пусть смотрит, как его людей гонят прочь от кишлака. Пусть сидит в яме и ждет. А потом его будут судить. Старейшины. Мулла. Твой отец. Или, может быть, этим займется Советский трибунал, — с этими словами я слегка обернулся и зыркнул на Карима-Пашу. — Это будет уже не важно. Потому что так или иначе его судьбу решат за него. И когда его казнят за предательство, это будет справедливость. А то, что ты хочешь сделать сейчас, — это просто убийство. И от него никому не будет лучше.

Джавед закрыл глаза. Поджал губы и вздохнул. Рука его немного ослабла на ноже. И тем не менее он снова глянул на меня. И тихо, но зло, что-то пробормотал.

— Он все равно просит…

— Я понял, — перебил я Стоуна. — Спроси у него, стало ли ему легче, когда он убил человека, приказавшего расстрелять его брата.

Стоун перевел. Джавед удивленно нахмурился. И все же он молчал. Молчал долго. Очень долго. Я слышал, как где-то высоко в кронах деревьев свистнула какая-то птица. Как ветер прошелестел листвой. Как тяжело дышит Стоун за моей спиной.

Потом Джавед посмотрел на Карима-Пашу. Я проследил за его взглядом и обернулся.

Карим-Паша стоял неподвижно, как на параде. Если бы не грязная и не полная форма одежды, в нем легко, очень легко можно было бы узнать советского офицера.

Его лицо было спокойным. Даже слишком спокойным. Но в глазах, глубоко, на самом дне, я заметил что-то похожее на насмешку. Презрительную, холодную насмешку. Он смотрел на Джаведа и, казалось, ждал. Ждал, что этот порывистый мальчишка сорвется и сделает то, чего от него ждут. То, что будет выгодно самому Паше. Быстрая смерть — и конец. Никакого суда. Никакого позора.

Запасной план хитреца, который еще не исчерпал все варианты спастись, но знает, что у него всегда есть другой, последний путь отхода.

И Джавед это заметил. Я видел, как изменилось его лицо. Как гнев в его глазах сменился сначала удивлением, а потом чем-то другим. Чем-то холодным и решительным.

Он вдруг закричал. Громко, отчаянно, на своем языке. И бросился вперед. Я не шелохнулся. Я знал, что он не ударит. Знал по тому, как он держал нож. По тому, как изменился его взгляд.

Джавед вонзил лезвие ножа в землю. Прямо у меня под ногами. Я не вздрогнул. Карим-Паша тоже остался стоять как ни в чем не бывало. Лишь Фокс да Джавед подняли было свое оружие, но почти сразу опустили его, видя, что опасности больше нет.