Фокс посмотрел на меня.

— А ты? — спросил он.

Я смолчал.

Громила напрягся, глянул на Горохова.

Горохов же, с трудом поднялся от стены, обхватив колено здоровой ноги. Уставился на меня обеспокоенным взглядом.

— А ты? — повторил Фокс напряженно.

— А я, — ответил я спокойно. — А я остаюсь под следствием.

Повисла тишина. Громила замер, его ладонь застыла на голове Кара-Тара. Горохов, массировавший было раненую ногу, застыл без движения. Фокс тоже не шевелился, только глаза его потемнели.

— Как это — под следствием? — первым нарушил молчание Громила. — Ты же сказал, что вы договорились.

— Договорились о вас. Обо мне — нет. Я был командиром. Я принял решение. Я отвечаю.

Горохов зло засопел и сплюнул в сторону. Фокс тронул висок. Громила быстро заморгал от удивления.

— Вот сука… Выходит, ты один за всех отдуваешься, — мрачно проговорил Горохов.

— Ну… Так же нельзя, да? — Громила принялся растерянно водить взглядом между мной и остальными пограничниками. — Ведь это… Не честно как-то…

— Как посмотреть… — выдохнул Фокс. — Ведь мы и правда дезертировали…

— Дезертировали все! А, выходит, отдуваться будет только Саня? — сказал ему Громила.

Фокс смолчал. Горохов сухо сплюнул от какой-то накатившей на него досады.

Я пожал плечами. Фокс поднял голову и посмотрел на меня.

— Братцы, я понимал, — ответил я, — чем все это может обернуться. И…

— Мы тоже понимали, — перебил меня Горохов, — мы сами решили идти за тобой!

— И с самого начала знал, что придется отвечать, — закончил я. Потом обвел всех взглядом: — Но идти был обязан. А вы — нет. Потому я благодарен вам за то, что вы решили мне помочь. Но не позволю вам платить за мои личные мотивы.

Снова стало тихо. Пограничники уставились кто в землю, кто куда-то в сторону.

— И все равно. Это не честно, — отрывисто сказал Горохов.

Вдруг на меня глянул Фокс:

— А Искандаров? Он говорил, что может взять тебя как свидетеля по какой-то своей линии. Вот пусть так и сделает.

— Ну да! Точно! — хлопнул себя по лбу Громила. — Он же сказал, что поможет! Пусть помогает!

Горохов ничего не добавил. Только глянул на меня с какой-то странной надеждой во взгляде.

— Нет. Это исключено, — покачал я головой.

— Почему? — наконец отозвался Горохов.

— Потому что теперь у нас с Савельевым есть договор, — сказал я. — Если Искандаров сейчас попытается забрать меня под свою юрисдикцию, Савельев воспримет это как нарушение сделки. И тогда все рухнет. Вы снова окажетесь под ударом.

— Это несправедливо, — сказал Фокс.

— В мире не так много справедливости, — ответил я.

Я подошел и сел рядом с ними. Угли в костре потрескивали, выбрасывая редкие искры. Ак-Тар поднял голову, посмотрел на меня и снова опустил, положив морду на лапы. Тишина висела над нами, густая и тяжелая, как вонючий дым от кострища.

И вдруг Горохов заговорил. Он смотрел в огонь, и слова его выходили медленно, с трудом. Я знал, что ему непросто. Он не привык к откровенностям. Он ворчал, ругался, отпускал колкости, но никогда не говорил о том, что чувствует.

— Значит, так, — произнес он. — Мы с тобой, Саня, с первого дня знакомства друг друга не переваривали. Я тогда думал: ну все, сейчас выскочка, получит свое. А потом… потом мы столько прошли, что уже и не сосчитать.

Он замолчал, подбирая слова. Никто его не торопил.

— Теперь мы братья навек, — сказал он наконец. — И я тебя не оставлю. Что бы ни случилось.

Он поднял взгляд на остальных.

— И они не оставят. Правда?

Громила кивнул. Фокс кивнул. Я молча смотрел на них.

Горохов с трудом поднялся, опираясь на стену. Его нога подогнулась, но он удержался. Протянул руку ладонью вниз.

— Один за всех, — сказал он.

Громила и Фокс переглянулись в недоумении. Фокс не выдержал:

— Ты чего, Дима, мушкетеров в детстве начитался?

Но Горохов не убирал руку. Он стоял, протягивая ее, и ждал.

— Один за всех, — повторил он.

Громила вдруг закряхтел. Встал. Поморщился от боли в спине, но выпрямился. Протянул руку и положил поверх ладони Горохова.

— Один за всех, — сказал он.

Фокс вздохнул. Покачал головой.

— Кто бы мог подумать, что ты такой сентиментальный парень, Дима.

Но тоже встал. Протянул руку и положил сверху.

— Один за всех.

Все трое посмотрели на меня. Я всмотрелся в их лица. В глазах у них было что-то, чего я не видел раньше. Что-то, что появилось там за эти дни, проведенные вместе. Вера. Преданность. И еще — надежда.

Я улыбнулся. Встал. Протянул руку и положил поверх остальных.

— И все за одного, — сказал я.

Саша сидел у костра и смотрел, как пламя лижет сухие ветки. Рядом, скрестив ноги, устроился Стоун. В руках у него была фляга. Он отхлебнул, поморщился, прикрыл нос рукавом. Потом протянул фляжку Саше. Тот взял, сделал глоток. Водка обожгла горло, но внутри стало теплее. Он вернул флягу.

— Хорошая штука, — сказал Стоун. — У русских всегда была хорошая водка. Не то что та дрянь, что у нас в забегаловках разливают.

— Это десантники поделились, — ответил Саша. — У них НЗ.

— НЗ — это святое, — Стоун кивнул с видом знатока. — Нарушать нельзя, но если очень хочется, то можно. Мне так Горохов говорил.

Саша усмехнулся. Американец снова отхлебнул, вытер губы рукавом и вдруг оживился.

— Чего ты нос повесил? А? Все ж хорошо кончилось. Ты, вон. Живой. Брат твой тоже. Все окей. Нет?

Саша промолчал.

— Или как? — приподнял бровь Стоун.

— Да не. Нормально все, — пробурчал Саша.

Теперь пришел черед Стоуну молчать.

В кишлаке было тихо. Где-то вдали лаял пес. За дувалом разливался своей трелью ночной сверчок.

— А хочешь историю? — спросил вдруг Стоун.

— Это какую же? — хмыкнул Саша, принимая фляжку от Стоуна.

— Ну слушай, — размечтался Стоун. — Со мной во Вьетнаме случай был. Я тогда молодой был, глупый. Только попал в страну, ничего не знал. И вот сидим мы в деревне, местные самогон предлагают. Ну, я, чтобы не обидеть, выпил. А потом еще. И еще. Вкусно, зараза. А наутро просыпаюсь в какой-то канаве. Без ботинок. Без оружия. И главное — без понятия, где я.

Саша засмеялся.

— И что?

— Что-что. Оказалось, я за ночь подружился с местным старостой, он мне подарил циновку и курицу. Курица была живая. Я ее потом неделю с собой таскал, пока не съел.

Саша засмеялся. Стоун улыбанулся, глядя на него. Его обычная ленивая ирония куда-то исчезла, уступив место почти дружеской теплоте.

Саша вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится сидеть здесь, у костра, с этим странным американцем, который когда-то был врагом, а теперь делится с ним пусть и глупыми, но все же историями из своей жизни.

Саше подумалось, что на войне, видимо, больше ничего и не оставалось, кроме как вспоминать о прошлом.

— Ты хороший парень, Паша, — сказал вдруг Стоун. — И брат у тебя хороший.

Саша перестал улыбаться. Стоун заметил это, но продолжил.

— Я много повидал людей. В ЦРУ, в армии, в джунглях. Разных. Но таких, как твой брат, почти не встречал. Он шел за тобой через все. Через бои, через предательства, через ранение. Он не мог тебя оставить. Ничто не могло его остановить.

Стоун замолчал, глядя в огонь.

— Я немного завидую тебе, — заговорил он снова. — У меня никогда не было брата. И я никогда не видел, чтобы один человек так рвался спасти другого. Это… — он запнулся, подбирая слово, — это достойно восхищения.

Саша опустил голову.

— Последний наш с ним разговор был не самым приятным, — проговорил он. — Я много лишнего наговорил. Я… перегнул.

Стоун кивнул.

— Расстреливать пленных все же не стоило.

Саша промолчал. Он не спорил. Просто сидел и смотрел в огонь. Ему было стыдно. За крик, за злость, за этих людей, которых он убил не в бою, а уже после. За то, что он сказал брату там, в переулке. И за то, что не смог сдержаться, когда Грейвз приставил наган к его голове. Он чувствовал, как все это копится внутри, как сжимается в тугой комок.