Каримов усмехнулся. Страх ушел совсем. Осталась только холодная, хорошо сдерживаемая и контролируемая ярость. Ярость, которая придала Каримову сил.

— Ты плохо понимаешь ситуацию, майор, — сказал он. — Я знаю слишком много. Знаю о планах врага, о действиях иностранных разведок, об операции «Зеркало». Я нужен КГБ живым. Меня будут допрашивать в Москве, а не расстреливать в пыльном кишлаке по прихоти какого-то особиста.

Савельев молчал. Его лицо не изменило выражения. Это разозлило Каримова еще сильнее.

— Ты — никто, — вновь заговорил он. — Ты мелкий чиновник, который три года не мог доказать очевидного. А теперь ты просто пришел поквитаться. Но тебе не дадут. Меня увезут отсюда, а ты останешься здесь, в своей пыли, со своей обидой. И ты так и будешь ждать у моря погоды. Понял?

Он говорил зло, язвительно. Он хотел задеть Савельева. Хотел, чтобы тот сорвался. Лучше всего — ударил его. Тогда Каримов получил бы козырь — жалобу на жестокое обращение, повод тянуть время, мутить воду.

Он видел, как побелели костяшки пальцев Савельева, сжатые в кулак. Видел, как дернулся наконец мускул на его скуле.

«Давай, — думал Каримов. — Ударь. Дай мне повод смешать тебя с грязью…»

Савельев смотрел на него долго. Очень долго. Его глаза были холодны, как лед.

Каримов ждал. Он уже почти чувствовал вкус победы. Но Савельев вдруг выдохнул. Медленно, спокойно. А потом разжал кулаки. И сказал:

— Ты пытаешься меня спровоцировать. Не выйдет.

Он развернулся и пошел к занавешенной двери. Одернул полог.

Каримов смотрел ему в спину. Его собственные пальцы дрожали. Он не добился своего. Савельев уходил. Уходил, не ударив, не сорвавшись, не дав ему ни единого шанса. И от этого было еще страшнее. Потому что этот человек не сломался. А значит — он вернется. И в следующий раз у Каримова не будет возможности спрятаться за слова.

Савельев подошел ко мне через несколько минут после того, как закончился мой разговор с Искандаровым.

Солнце уже село, и сумерки быстро сгущались над кишлаком.

Десантники из тех, кого не поставили охранять периметр, развели костер за забором мечети, у дороги, и оранжевые отблески плясали на стенах саклей.

Искандаров ушел почти сразу, когда увидел, как во двор мечети вошел мулла. Майор приблизился к старцу и о чем-то с ним заговорил. Я же вышел со двора.

Я стал у ворот, глядя на огонь, и подумал о том, что рассказал мне Искандаров. О Шер-Аге, о вертолете, о рапорте Веденина. О Савельеве.

И вот Савельев появился передо мной.

— Прапорщик Селихов, — проговорил он сухо. — Уделите мне несколько минут.

Я поднял взгляд. Заглянул ему прямо в глаза, но смолчал.

— Это не допрос. Просто разговор, — проговорил Савельев.

У Савельева было узкое лицо с острым подбородком. Серые, холодные глаза с прищуром и крупный, длинноватый, но ровный нос. Высокий лоб с залысинами над висками. В левой руке он держал планшет с бумагами. Пальцы у него были длинные и сухие. Он смотрел на меня и ждал.

— Хорошо, — ответил я.

Искандаров предупредил меня держать с ним ухо востро. Я понимал, что Савельев вряд ли желает мне добра. Но чтобы понять, как ему противостоять, надо было хотя бы точно убедиться в том, чего он хочет. И посмотреть, что для этого предпримет.

Я поднялся.

Мы отошли в сторону, подальше от костра, туда, где тени от саклей смыкались в сплошную темноту. Искандаров, тоже вышедший из мечети, проводил нас взглядом, но ничего не сказал. Только чуть нахмурился.

Савельев остановился у дувала. Достал из планшета лист бумаги, пробежал по нему глазами, щурясь в полумраке. Потом убрал обратно и посмотрел на меня.

— Я хочу прояснить несколько деталей, — начал он. — Вы не против?

— Спрашивайте.

Савельев поджал губы.

— Как вышло, что вы и ваши люди отстали от группы майора Веденина?

— Бой, — ответил я. — Потерялись.

Что ж… Пришлось отбрыкиваться. Я не боялся трибунала, нет. Но я не хотел тянуть за собой бойцов, которые рискнули всем, чтобы мне помочь.

— Потерялись, — повторил он. — Вчетвером. Вы и пограничники под вашим началом. Все опытные бойцы. Как вы могли потеряться вчетвером?

— В бою всякое бывает.

Он чуть склонил голову набок. Его глаза изучали меня.

— Вы не пытались вернуться в часть?

— Мне кажется, товарищ майор, — проговорил я спокойно, — это все-таки допрос.

— Разве? — Майор зачем-то оглянулся. Пожал плечами. — Вы же видите, что я не веду протокол.

— Я вижу, что он вам и не нужен.

— То есть отвечать на вопросы вы не хотите? — нахмурился он.

— Товарищ майор, — я покачал головой. — Кончайте ломать комедию. Вы — офицер особого отдела. Контрразведчик. Полагаю, вы уже поняли, кто такой этот Карим-Паша, когда поговорили с ним, но не могли знать ни то, кто он, ни то, что он будет здесь, пока не прибыли сами. Так что давайте с вами перестанем ходить вокруг да около, и вы скажете прямо, зачем прилетели.

Майор Савельев уставился на меня. Смотрел долго и, казалось, почти не моргал. Потом засопел.

— Майор Веденин, который был вашим командиром в операции, призванной найти Стоуна, написал в своем рапорте, что вы и ваши люди «пропали без вести».

Я не ответил, просто продолжал молча смотреть на майора.

— Но знаете что? — продолжил он. — Несколько недель назад мне поступило тайное сообщение. В нем информатор докладывал, что четверо военнослужащих, пограничников, приданных группе Веденина, отнюдь не пропали. Они ушли, — он сузил глаза. — Вы дезертировали, Селихов. Дезертировали, чтобы спасти своего брата. И, стоит отдать вам должное, у вас это получилось.

Он помолчал немного. Скривил губы.

— А позже к вам присоединились и еще трое пограничников, шедших в группе Веденина. Так?

— Если вы хотите арестовать меня, — покачал я головой, — можете сделать это прямо сейчас. Но парней не трогайте. Они тут ни при чем.

— Так? — холодно, с нажимом, переспросил Савельев. — Или не так?

— Так, или не так? — с нажимом переспросил Савельев, сверля меня взглядом.

Майор КГБ застыл передо мною. Высокий, темный в густеющих сумерках, он походил на каменную статую. Статую, готовую вечно ждать ответа на свой вопрос.

Он казался терпеливым и совершенно спокойным. И в то же время сосредоточенным и готовым к любому моему ответу.

Легкое его нетерпение можно было определить лишь по тому, как майор едва заметно похлопывал планшетом, сжатым в низко опущенной руке, по своему бедру.

— Товарищ майор, — вздохнул я совершенно спокойно, — прежде чем я отвечу, можно встречный вопрос?

Савельев вдруг едва заметно нахмурился. Он, видимо, ожидал, что я занервничаю, ведь он прижал меня к стенке. И офицер КГБ явно немало удивился, когда не заметил ни в моем голосе, ни во взгляде нервозности, которая непременно должна была последовать за его вопросом.

Это насторожило майора.

— Я задал вам вопрос, — напомнил он, и в голосе его прозвучала какая-то неприятная язвительность. — И хочу получить однозначный ответ.

— Я никуда не тороплюсь, — пожал я плечами, — ночь наступает. Вы и без меня знаете, что мы тут застряли, как минимум до утра. И раз уж вы вызвали меня на разговор, чтобы кое-что «прояснить», я бы хотел сделать то же самое для себя.

— Да? — он сузил глаза. — И что же вы хотите прояснить, товарищ прапорщик?

Я немного повременил. Приглаживая заметную, но мягкую щетину, отросшую на лице, украдкой глянул над плечом майора.

Там, метрах в десяти, стоял Искандаров. Отсюда он казался едва заметной темной тенью. Казалось, он следит за нами. Слушает. Однако я понимал, что с такого расстояния разведчик не мог уловить нашей с Савельевым речи. И все же создавалось впечатление, что он рядом. Что он смотрит и уже все знает. И ждет.

— Зачем вы спрашиваете меня об этом? — спросил я негромко, но предельно спокойно. — Вы хотите установить истину? Или же найти виновного?