Пехота духов, рассредоточенная по опушке, не двинулась с места. Они сидели за деревьями и кустами, за складками местности и поваленными стволами деревьев. И ждали.

Конница отошла, но не была разбита. Они потеряли человек пять, не больше. Для них это была разведка боем. Проба на прочность.

— Скоро, видать, пойдут, — проговорил Горохов.

— Им будет хуже, — напряженно добавил Стоун. — Им не меньше двухсот метров миновать, пока не подойдут хотя бы на бросок гранаты.

— Может решат штурмовать на машинах, — пробурчал Горохов.

— Не уверен, — Фокс качнул головой. — Побоятся. Прилетит шальная пуля в водителя, весь строй им поломает. Цепью пойдут.

— Ну хоть минометов у них нет, — Горохов ладонью стер пот с щетины на лице. — Иначе бы нам…

Слева, со стороны рынка, грохнул взрыв. Глухой, короткий.

— С-сука… — пригнул голову Горохов машинально.

— Накаркал! — стиснул зубы Фокс, опуская голову ниже бойницы, — мля…

Я обернулся.

Это был не миномет. Скорее всего граната, заложенная в растяжку.

Над крышами дальних саклей поднимался сизый дым и пыль. Секунду спустя ударили выстрелы — автоматные очереди и сухие хлопки винтовок. Там шел бой. Кто-то прорвался через проход к рынку. Кто-то обошел нас с правого фланга.

— Что там? — крикнул Горохов.

Я не успел ответить.

— Идут! — крикнул Стоун. — Гляньте, идут!

Я глянул вперед.

На опушке леса пехота поднялась и пошла вперед стрелковой цепью. Без криков, без суеты. Они двигались на полусогнутых, пригибая головы, но шли размеренно, как на учениях.

На нас пошла вторая волна.

Среди афганцев прокатился ропот. Тот мужчина, что молился минуту назад, смотрел теперь то на лес, то на меня. Его лицо побелело. Другой, Рашид, сжимал винтовку и что-то быстро говорил на дари, обращаясь к своим. Ковалёв перестал улыбаться.

— Саша… Какой приказ? Огонь? — тихо прошептал Фокс. Его голос стал стальным и холодным.

— Щас же подойдут. Жать начнут, — пробормотал Горохов, которому явно не терпелось нажать на спуск.

Я думал. Думал быстро, словно холодный механизм, призванный производить вычисления.

А потом набрал воздух в легкие и выкрикнул. Громко, чтобы слышали все:

— Внимание! Слушай мою команду!

Где-то на опушке

Хаджи вышел из леса и остановился. Он стоял на небольшой возвышенности, там, где старая козья тропа выползала из кустарника и обрывалась у края оврага. Отсюда весь кишлак был как на ладони. Он видел дувалы, видел крыши саклей, видел сгоревшую чайхану, черневшую пустыми глазницами окон. Он видел людей. И он видел бой.

Винтовка лежала на плече. Рука сжимала ремень так, что побелели костяшки. Одежда его была в крови и грязи. Чужой крови. Крови Вахида.

Лицо Хаджи было серым. Оно ничего не выражало. Только глаза, покрасневшие и сухие, смотрели вперед с каким-то тупым, застывшим вниманием.

Он пришел убить Селихова.

Эта мысль вела его через лес. Она была простой и единственной, и он держался за нее, как держится утопающий за обломок доски.

Он знал, что умрет. Знал, что его застрелят, едва он поднимет винтовку на русского прапорщика. И он хотел этого. Хотел умереть с оружием в руках. Хотел умереть так, чтобы Аллах, всемилостивый и всезнающий, увидел его и, может быть, простил.

Но то, что он увидел сейчас, остановило его лучше любого громкого окрика.

У кишлака шел бой.

Хаджи видел, как конница заходит с левого фланга, как пулеметная очередь срезает переднего всадника, как лошадь падает, вздымая пыль.

Слышал, как невидимые для него стрелки встречают седоков винтовочными выстрелами. И чувствовал, как Селихов и остальные защитники Дараи-Шифо ждут своего часа, чтобы вступить в бой.

Сейчас пуштуны и шурави стояли плечом к плечу и отбивали атаку. Ту самую атаку, от которой Хаджи пытался уберечь свой дом. Ту самую зачистку, которую он надеялся предотвратить ценой предательства.

Она началась. Несмотря ни на что.

Хаджи смотрел на это и чувствовал, как внутри у него что-то ломается. Окончательно.

Он перевел взгляд на винтовку. На старую, потертую винтовку Вахида. Он хотел умереть. Хотел напасть на Дагдара и погибнуть в бою. Но теперь, глядя на кишлак, он понял: смерть сама идет к ним. Она уже здесь.

И у него все еще есть хоть какой-то выбор.

Горохов посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Уверен? — спросил он. Голос его прозвучал глухо, с такой интонацией, будто он уже смирился с моим решением, но еще до конца не понял, окончательно ли я его принял.

— Да, — ответил я.

Он выдохнул. Шумно, с каким-то облегчением, будто скинул со спины тяжелый груз. Потом кивнул и перевел взгляд на Стоуна. Тот уже стоял наготове, пригнувшись за дувалом, и ждал. Когда наши взгляды встретились, он едва заметно усмехнулся. Усмешка вышла кривой и совсем не веселой.

— Давай, — бросил я ему.

Стоун набрал воздух в легкие и закричал. Его голос разнесся над дувалами, резкий и отрывистый. Он выкрикивал приказы на дари, и я не понимал слов, но видел, как афганцы зашевелились. Фарук подобрался, перехватил винтовку. Рашид что-то быстро ответил Стоуну и побежал вдоль позиций, передавая команду. Джавед, стоявший у крайнего дувала, коротко кивнул и скрылся за укрытием.

Я отвернулся. Фокс уже ждал меня. Автомат он держал на изготовку, лицо у него было спокойное и холодное.

Рядом с ним стоял Саша. Бледный, напряженный и какой-то злой. Он смотрел на меня и ждал. Еще двое афганцев — Рашид и молчаливый мужчина с обожженным лицом, которого я видел среди людей Фарука, — присоединились к нам.

Это и была моя группа, задачей которой станет отразить фланговую атаку душманов, пока остальные станут принимать основную волну в лоб.

— За мной, — скомандовал я.

Мы побежали через переулок.

Пыль клубилась под ногами, горячий воздух лез в нос, ветер нес запах пороховой гари со стороны рынка.

Где-то позади Громила открыл огонь из пулемета, и его очередь заглушила все остальные звуки. Мы бежали, пригибаясь, огибая сакли и перепрыгивая через кучи мусора и влажные арыки. Узкие улочки кишлака петляли, как змеи, и каждый поворот мог скрывать врага.

Небольшая базарная площадь открылась перед нами внезапно. Точнее, то, что от нее осталось. Разбитые голые прилавки, перевернутые пустые телеги. И выстрелы. Много выстрелов.

Надир сидел за перевернутой телегой, которую превратили в баррикаду, наполнив кузов мешками с песком, и вел огонь короткими очередями. Рядом с ним — трое афганцев. Один лежал за грудой мешков и зажимал плечо. Кровь пропитала его рубаху и капала на землю. Двое других стреляли, меняя позиции.

Я упал рядом с Надиром. Приклад автомата уперся в плечо.

— Как обстановка? — спросил я, перекрикивая стрельбу.

— Странно, — стиснул зубы отшельник.

— Конкретнее, — приказал я.

— Не давят, — ответил Надир. Он даже не обернулся. Его глаза сканировали развалины на той стороне. — Отходят и снова бьют. Как волки. Кружат.

Он сделал короткую очередь из автомата, который раздобыл неведомо где, и сменил магазин. Движения были скупыми и точными.

— Пытаются обойти справа, — продолжил он, — я послал туда Саида с тремя людьми.

— Где они сейчас?

Надир помолчал. Потом глянул на меня. В его темных, ореховых глазах стоял холод.

— Уничтожены. Все. На той стороне дороги. Мы думали взять прорвавшихся в кишлак душманов в клещи, но они быстро уничтожили вторую группу.

— Много их? — спросил я.

— Не знаю, — покачал Надир головой. — Не смог посчитать. Но знаю, что группа маленькая. И бойцы там очень опытные.

Я принял это. Принял как есть. Мысленно отметил: враг умеет работать быстро и чисто. Саид и его люди не успели даже отступить.

Фокс занял позицию у разбитого прилавка, который тоже усилили мешками и сделали частью большой баррикады. Саша — залег за кучей битого кирпича. Рашид и обожженный афганец рассредоточились по флангам. Я вгляделся в развалины на той стороне.