Абдул-Хаким выскочил навстречу. Он был бледен, его руки дрожали, но он улыбался.

— Вы живы! — закричал он. — Аллах всемогущий, вы живы!

— Тихо, — сказал я. — Не кричи. Что здесь было?

Лекарь удивился. Помедлил немного.

— Ничего! — он развел руками. — Совсем ничего! Я слышал выстрелы. Они звучали очень близко. Думал, сейчас придут враги. Но никто… Никто не пришел.

Я прошел внутрь. Карим-Паша сидел в дальней комнате, связанный, под охраной Харриса. Тот держал автомат и выглядел так, будто сам не верил, что еще жив.

Каримов, напротив, был спокоен. Он сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел на меня с легкой, едва заметной усмешкой.

— Я слышал стрельбу, — проговорил он. — У вас, кажется, были гости?

Я не ответил. Просто глянул на него и отвернулся. Фокс и Саша уже рассредоточились по дому, проверяли углы. Рашид и обожженный афганец остались во дворе. Все было спокойно. Даже как-то слишком.

Я вышел во двор. Солнце все так же висело над головой. Где-то вдалеке еще слышались отголоски боя. Но казалось, перестрелка почти потеряла интенсивность. И тут во двор вбежал Громила.

Он запыхался. Бежал неловко, видимо, раны все еще тревожили его. Да и пришел налегке, без оружия. Он тяжело дышал, но глаза его блестели.

— Товарищ прапорщик!

— Докладывай, — нахмурился я.

— Отбились, — выдохнул он. — Стоун говорит — отбились. Душманы не стали втягиваться в уличные бои. Как только поняли, что их заманивают, сразу отошли. Пытались закрепиться у окраины, но мы их выбили. Сейчас они у опушки. Перегруппировываются.

Я кивнул. Значит, план сработал. Духи клюнули, но спохватились раньше, чем мы успели их перемолоть.

— Потери? — спросил я.

— У нас убитых… вроде нет, — Громила вытер лоб рукавом. — Раненые есть. Ковалёву досталось, но легко. Афганцы… — он замялся. — У них хуже. Человек пять убитых, несколько раненых. Но держатся.

Фокс повернулся ко мне.

— Надо сформировать поисковую группу, — сказал он. — Пройтись по переулкам. Найти этих двоих, что уцелели. Или убедиться, что они ушли.

Я покачал головой.

— Искать их сейчас — это распылять силы. Все равно мы не знаем, где они. Кишлак — это лабиринт. Они могут сидеть в любой сакле. Потому тратить время на двоих недобитков — себе дороже. Будем ждать здесь. Дом лекаря — наша главная точка. Пока мы ее держим, мы контролируем ситуацию.

— Но если они…

— Если они еще здесь, они себя проявят, — перебил я. — А пока — мы займем тут круговую оборону. Громила, возвращайся на главные позиции. Остальные — выполняйте.

Фокс кивнул и пошел раздавать приказы. Саша занял позицию у входа. Афганцы рассредоточились вдоль дувала. Харрис остался с Каримовым. И только Громила не двинулся с места.

Я посмотрел на него. Он стоял и мялся, переминаясь с ноги на ногу. Он смотрел на меня и явно хотел что-то сказать.

— Что еще? — спросил я.

Он отвел взгляд. Потом снова посмотрел на меня. Потом шагнул ближе и заговорил тихо, почти шепотом.

— Товарищ прапорщик… Там это… Стоун просил тебя позвать. Сказал, у него к тебе личное дело.

Я нахмурился.

— Какое дело?

— Он не сказал. Просто просил передать, чтоб ты пришел. Срочно. Сказал, это важно.

Я посмотрел на Громилу. Его лицо выражало только одно — тревогу.

— Он сказал, много времени это не займет, — пожал Громила плечами.

Я молчал.

Если Стоун зовет меня лично, значит, случилось что-то, чего он не мог доверить посыльному. Я вздохнул. Я глянул на Сашу. Он стоял у входа в дом, сжимая автомат, и смотрел на меня.

— Хорошо, — сказал я. — Идем. Только быстро.

Я подозвал Фокса.

— Остаешься за старшего. Держите оборону. Если что — немедленно посылай за мной.

— Понял, — кивнул он. — А ты куда?

— К Стоуну. Скоро вернусь.

Фокс ничего больше не спросил. Просто кивнул и пошел проверять посты. Я поправил автомат и зашагал за Громилой.

Мы шли по переулкам. Кишлак был тих. Только ветер гнал пыль по улицам да где-то вдалеке лаяла собака.

Следы боя были повсюду. Изрешеченные пулями дувалы. Кровь на камнях. Брошенное оружие. Где-то лежало тело душмана, присыпанное пылью. Но живых вокруг не было. Только мы вдвоем.

Громила шел впереди, широко шагая. Я шел следом, держа автомат наготове. Мы не разговаривали.

Я даже не пытался догадываться, чего хотел Стоун. Решил, что скорее будет просто его выслушать.

И вдруг — выстрел. Одиночный. Сухой. Где-то совсем близко.

Мы оба замерли. Громила обернулся. Его глаза округлились.

— Слышал?

— Да.

— Это где-то там, — он указал в переулок слева. — Близко совсем.

Я прислушался. Тишина. Ни криков. Ни стонов. Только этот одинокий выстрел.

— Фокс сказал, недобитки…

— Идем, — перебил я Громилу.

Мы свернули в переулок. Он был узким, стиснутым с обеих сторон глухими дувалами. Пыль была под ногами. Всюду валялся какой-то мусор.

Где-то впереди слышались звуки. Сначала глухие, неясные. Потом они проявились громче. Тяжелое дыхание. Хрипы. Стук тел о землю. Стоны.

— Слышишь? — удивился Громила.

— Оружие есть? — нахмурился я.

— Я пулемет на позициях бросил. С ним тяжеловато…

— На, — я сунул Громиле пистолет, что добыл утром, у душмана.

Громила взял его. Сжал покрепче.

Мы пробежали еще метров десять. Переулок свернул вправо.

— От мля… — выдохнул Громила.

Все потому, что там, между дувалом и задней стеной какого-то дома, дрались и боролись в пыли два человека.

В одном из них я безошибочно узнал Хаджи Абдуллу. В другом же — американца. Американец сидел верхом на Хаджи. Огромный, потный, в грязной полевой форме защитного цвета, он занес нож и пытался достать афганца в горло. Хаджи держал его за запястье обеими руками. Он хрипел, лицо его было залито кровью. Пальцы скользили, и нож опускался все ниже.

Громила вскинул пистолет, но не выстрелил. Боялся попасть не в того. Я не боялся. Я вскинул автомат и нажал на спуск. Выстрел грохнул в тишине переулка, пули взбили фонтанчики пыли в метре от дерущихся.

Американец замер. Его рука с ножом зависла в воздухе. Хаджи под ним судорожно вдохнул.

— Брось нож, — приказал я. — Медленно. Руки за голову.

Американец обернулся. Он посмотрел на меня, на ствол автомата, направленный ему в грудь. Его глаза, налитые кровью, сузились. Я видел, как в них борются ярость и инстинкт самосохранения. Инстинкт победил. Он разжал пальцы, нож упал в пыль. Поднял руки и медленно встал с Хаджи.

Я передал автомат Громиле.

— Держи его. Если шевельнется — стреляй без предупреждения.

— Понял, товарищ прапорщик, — сказал Громила.

Он взял автомат, упер приклад в плечо. В его голосе не было обычной веселости. Только жесткая, холодная решимость.

Американец стоял, тяжело дыша. Он смотрел на меня и молчал. Я знал этот взгляд. Так смотрит загнанный зверь, который еще не решил, броситься на охотника или бежать.

Я отвернулся от него и поспешил к Хаджи.

Тот отполз к стене сакли и теперь полулежал, прижимая руку к груди и животу. Под ним уже натекла темная лужа. Я опустился рядом, быстро осмотрел ранения. Ножевые, множественные, в груди и животе.

Я стянул с себя афганскую жилетку, скомкал и дал ему.

— На. Прижми.

Хаджи взял жилетку, прижал к ранам. Руки у него дрожали, он кривился от боли и глотал ртом воздух.

— Я наткнулся на него… — проговорил он хрипло. — Когда шел на передовую. Этот пес попался мне. Один. С пулеметом.

Он закашлялся. Кровь выступила на губах.

— Кто он? — спросил Хаджи.

Я глянул на американца. Тот стоял под прицелом Громилы и не шевелился. Но глаза его бегали. Он будто бы оценивал расстояние до меня и до Громилы.

— Командир отряда спецназа ЦРУ, — сказал я. — Несколько месяцев они охотились за Стоуном. А потом почти все погибли.

— Этот, — Хаджи кивнул на Мэддокса. — Этот еще живой.