Он перевел дыхание.

— Если они так ведут себя друг с другом, почему должны вести себя иначе с нами? — отмахнулся он. — Нам рассказывают об уважении к их вере и традициям, о долге интернационального воина, но все это ничего не стоит, когда ты видишь, как человек, которого ты считал своим товарищем, предает тебя, боясь за собственную шкуру. Когда видишь, как другой, которого ты спас от смерти, даже не взглянет на тебя с благодарностью. Он скорее позовет надсмотрщиков, лишь бы так, как хочет он!

Он уже почти кричал.

— Знаешь, что будет, если относиться к ним с милосердием⁈ Они ударят тебя в спину! А потом будут плевать на твой труп! А это значит, чтобы спасти себя и близких — ударить нужно первым!

Саша замолчал, отвернулся. А потом негромко, но с настоящим отвращением проговорил:

— Они звери. Недолюди, не заслуживающие даже ногтя с мизинца любого из советских солдат.

Я помолчал.

— Ты ошибаешься, — тихо проговорил я.

— Да? — он резко повернулся ко мне. — А как же Хаджи? Ты доверился ему, а он тебя предал! А Джавед? Ты видишь, как он смотрит на нас? Мы бок о бок кровь проливали, а он глядит так, будто готов вогнать тебе нож в спину! Что ты на это скажешь?

— Ты говорил с Каримом-Пашой? — глянул я на Сашу.

Он осекся. Нахмурился.

— Нет. При чем здесь это?

— Каримов — советский офицер, — сказал я. — Он получал образование в Союзе. Служил в советской армии. Общался с советскими солдатами и офицерами, которые «не такие», как афганцы. Ведь так?

— И что? — выпалил Саша.

— И он предал своих.

— Неудивительно, — Саша раздражительно прыснул. — Он тоже из этих!

Я вздохнул. Посмотрел на него долгим взглядом. Потом заговорил тихо:

— Помнишь Кольку Лосева?

Саша моргнул. Нахмурился.

— Лося? Конечно, помню. А что?

— Помнишь, в детстве. Когда нам было лет по восемь — десять, он взял твоего змея?

Саша замер. Его лицо изменилось. Он помнил эту историю.

Мы тогда пацанами были. Колька Лосев жил в соседнем дворе, верховодил в нашей компании.

Как-то раз Саша смастерил воздушного змея из газет и планок. Он потратил на него целую неделю. Клеил, сушил, рисовал на нем красные звездочки.

Змей получился отличный. Легкий, маневренный. Саша гордился им страшно. И вот Лось попросил запустить его. И Саша ему доверился.

Лось побежал с катушкой в руках, змей взмыл, а потом ветер швырнул его на провода. Лось испугался, что его накажут, бросил леер и убежал.

А когда взрослые спросили у нас, чей змей висит на проводах, он сказал, что Саша сам его запустил, а он, Лось. Сказал им, что предупреждал Сашу, что так нельзя.

Сашу наказали.

Он ревел весь вечер. Не от несправедливости. От того, что друг его предал.

Предал простой советский мальчишка. Такой же, как мы.

Я замолчал. Саша тоже молчал. Он смотрел в землю.

— Мы были детьми, — проговорил он наконец. — Это все пустяки.

— Тогда для нас это было серьезно, — возразил я. — Ровно так же, как война сейчас. Помнишь? Мы испугались так, что в окопе не всегда бывает страшнее.

Он сглотнул. Ничего не ответил.

— Люди бывают разными, Саша, — вздохнул я. — Особенно на войне. Особенно когда вокруг смерть и опасность.

Я поднялся с камня. Помолчал немного.

— Ты можешь думать и делать что хочешь, — сказал я наконец. — Я знаю — словами тебе не помочь. Потому мне достаточно, что ты жив.

Он стоял, опустив взгляд. Я пошел прочь.

— Но знай, — добавил я, не оборачиваясь. — Расстреливать пленных я не позволю никому. Тебе тоже.

— Куда ты? — его голос прозвучал глухо.

— У меня еще много дел.

— Подожди, — он вдруг заторопился следом. — Может, помощь нужна?

— Нет, справлюсь. Отдыхай, Саша.

Я шел по переулку, и его шаги стихали позади. Он больше не шел за мной. Замер где-то за моей спиной. Замер и затих.

А потом я услышал щелчок. Характерный металлический звук взводимого курка.

Я обернулся.

Саша стоял посреди переулка с лицом, на котором застыло удивление.

Рядом с ним, в проеме разрушенной сакли, темнела фигура. Грязная одежда, спутанные волосы, дикий взгляд.

Человек держал в руке взведенный наган.

И ствол его оружия был направлен Саше в лицо.

Грейвз сидел в углу разрушенной сакли, привалившись спиной к холодной глиняной стене.

Плечо, после того как их с Хехадом обстреляли русские, ныло тупой, непрекращающейся болью.

Он прижимал к нему ладонь и чувствовал, как повязка под одеждой, которую он только что наложил, стала влажной.

Крови было немного, но боль не давала сосредоточиться. Наган он держал в правой руке, стволом вверх, прижав его к груди.

Палец лежал на спусковом крючке. Грейвз ждал.

Снаружи послышались шаги. Он быстро распознал, что пришедших было двое.

Грейвз замер.

Перестал дышать. Шаги приближались, и вместе с ними до него доносились голоса. Это была русская речь.

Один голос — спокойный, низковатый, но явно принадлежащий молодому человеку. Второй — резкий, дерганый, злой.

Грейвз почти не понимал слов. Он кое-что знал на русском, но по уровню этого знания не дотягивал даже до того, чтобы более-менее свободно на нем изъясняться.

Лишь отдельные обрывки фраз, которые доносились сквозь глиняную стену и были ему понятны: «Хаджи», «пленные», «ты ошибаешься». Он не пытался разобрать смысл. Ему было плевать, о чем они говорят. Важно было только одно: они здесь. Совсем рядом. В нескольких метрах.

И они могут его найти.

Грейвз прикрыл глаза. Сердце колотилось так громко, что, казалось, оно выдаст его. Казалось, комми вот-вот услышат этот ритмичный, громкий звук и отыщут его.

А потом застрелят. Грейвз очень боялся, что его застрелят.

Он ненавидел этот страх. Ненавидел себя за то, что сидит здесь, как крыса в норе, и молится, чтобы эти двое прошли мимо.

Он, Алан Грейвз, оперативник ЦРУ, будущий конгрессмен, сын своего отца, сидит в вонючей сакле с простреленным плечом и трясется от каждого звука. Это было унизительно. Даже невыносимо. Но он терпел. Потому что хотел жить. Потому что не для того он прошел весь этот путь.

Он не должен был сдохнуть в этой дыре. О, нет, сэр. Только не Алан Грейвз.

Голоса то стихали, то вспыхивали снова. Один из русских что-то рассказывал — долго, с такой интонацией, будто что-то вспоминал. До Грейвза донеслось странное сочетание: «Колька Лосев». Он нахмурился, но тут же отбросил эту мысль. Неважно. Пусть болтают. Лишь бы ушли.

Время, казалось, тянулось бесконечно.

Плечо ныло, во рту пересохло. Грейвз облизал губы и почувствовал вкус пыли. Он думал о том, как дошел до этого. Как все рухнуло.

Каримов в плену. Мэддокс мертв или пропал. Шир-хан убежал, как трусливая крыса. Мансур — тоже. Хехад с простреленной головой остался лежать в пыли.

А он, Грейвз, последний, кто еще держался, сидит здесь и ждет, когда двое русских закончат свой чертов разговор.

Идеальный план, который он выстраивал месяцами, рассыпался в прах за один день. Из-за одного человека. Из-за этого прапорщика Селихова.

Грейвз вдруг подумал о нем. Подумал, что Селихова и его брата не зря внесли в списки «Зеркала». Если бы удалось его завербовать, возможно, он принес бы ЦРУ много пользы. Несомненно, этот человек для своих двадцати лет был довольно талантливым парнем.

Почему-то Грейвз почувствовал, что эта мысль раздражает его. В своей голове он использовал именно это слово — «раздражает». Он предпочел не замечать того, что тело его отреагировало иначе. Пульс ускорился еще сильнее, а дыхание стало совсем сбивчивым. На лбу выступила неприятная, липкая испарина.

Мысль о странном советском прапорщике заставила его бояться еще сильнее. Пусть даже умом Грейвз не связывал одно с другим.

Наконец голоса стихли.

Один из русских ушел. Шаги удалились и растворились в тишине.

Грейвз выждал еще несколько минут. Ни звука. Только ветер шуршал пылью снаружи, задувал в пролом в стене.