— Посмотрите, пожалуйста, — сказал он. — Знаете ли вы этого человека?

Шер-Ага опустил взгляд. Фотографии были черно-белыми, слегка зернистыми. Причем снимали эти фотографии, явно скрываясь от людей, запечатленных на них.

На первой — парень и девушка, идущие по городской улице. Парень улыбался, девушка держала его под руку. Сзади виднелись транспаранты и флаги — какой-то праздник. Первомай, догадался Шер-Ага. Он видел такие в Кабуле, до войны.

На втором фото — тот же парень, крупным планом. Лицо молодое, глаза светлые, но какие-то немного усталые. Скулы широкие, подбородок твердый.

Шер-Ага смотрел на это лицо. На эти усталые глаза и этот подбородок. Он узнал его. Он узнал его сразу, с первого взгляда, еще на первом снимке. Потому что забыть это лицо было невозможно.

Это был тот самый Шурави, которого Шер-Ага назвал Дагдаром.

— Вы узнаете его? — вежливо спросил человек, назвавшийся Искандаровым.

— Чего вы хотите от меня? — проговорил Шер-Ага мрачно.

Искандаров вздохнул.

— Ну конечно же узнали.

Шер-Ага нахмурился. Но не ответил.

— Этот человек, Александр Селихов, — продолжил Искандаров, — очень важен. Не так давно он пропал. И, я искренне считаю, что вы, Шер-Ага, можете помочь нам его отыскать.

Вертолёт приближался. Его гул нарастал, отражался от горных склонов и давил на уши. Я стоял у мечети и смотрел, как он выходит из-за скалы. Ми-восьмой, казался серым от пыли. Лопасти его тяжело и ритмично рубили воздух.

Громила вскинул руки.

— Наши! Наши, мать вашу!

Он начал тихо, с придыханием, но на последних словах заорал чуть не во весь голос. Даже про тряпку забыл, которую прижимал к голове. Тряпка упала в пыль, он даже не заметил этого.

Горохов, превозмогая боль в ноге, подскочил на месте и замахал обеими руками. Он кричал что-то неразборчивое, но радостное. Явно пытался привлечь внимание пилота. Лицо его, обычно мрачное, раскраснелось.

Афганцы — Джавед, Фарук и ещё несколько человек — смотрели с опаской. Они не понимали, что происходит. Кто-то взялся за оружие. На всякий случай.

Саша стоял рядом со мной. Он переводил взгляд с вертолёта на меня и обратно. Ждал моей реакции. Я молчал.

Вертолёт, тем временем, прошёл высоко над кишлаком и принялся кружить над нами, словно бы исследуя местность.

Фокс, привалившись плечом к стене мечети, произнёс негромко:

— Как-то рановато радоваться.

— Слышь? — Горохов, помахав руками, обернулся. — Да иди ты в баню со своей кислой рожей. Видишь? Вон, наши летают! Может скоро…

— Вообще-то, мы дезертиры, — добавил он угрюмо.

Громила перестал махать. Горохов замер, опустил руки. Повисла тишина, и в ней гул вертолёта показался мне ещё громче.

— Если в бою не погибнем, — продолжил Фокс, — дома нас ждёт трибунал. Так что, я бы на вашем месте не подпрыгивал.

Все переглянулись. Громила помрачнел на глазах. Горохов сел обратно на камень, потёр ногу и выругался.

Я нарушил молчание.

— Отчаиваться тоже рано.

Фокс повернул голову. Глянул на меня.

— Почему?

Я кивнул в сторону Стоуна.

— Потому что у нас есть он.

Все посмотрели на Стоуна. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на вертолёт. Когда он понял, что стал центром внимания, то вздохнул. Потом улыбнулся. Улыбка вышла на удивление искренней.

— Забавно осознавать, что все местные разведки хотят тебя заполучить, — проговорил он. — Даже чувствуешь себя немножко важным.

Он помолчал и добавил:

— Ну что ж. КГБ хотя бы не собираются меня прикончить. В отличие от душманов.

— Об этом можешь не переживать, — ответил я. — Уж духов мы как-нибудь от тебя отвадим.

Стоун усмехнулся.

— Отвадим? — переспросил он. — Это что ещё за слово? Не слышал такого.

Он хорошо говорил по-русски, но такие словечки иногда ставили его в тупик. Никто не успел ответить.

Из леса, со стороны опушки, донёсся резкий шипящий свист. За ним второй.

Это были ракеты.

Я вскинул голову. Вертолёт уходил в сторону, маневрировал. Первая ракета, оставляя за собой хвост сизого дыма, прошла мимо, вторая — едва не зацепила брюхо машины, но пролетела мимо и взорвалась где-то под ним, на склоне, взметнув в воздух столб пыли и дыма.

Пилот успел уйти. Вот только такой резкий манёвр заставил вертолёт потерять стабильность в воздухе. Вертолёт вдруг завалился на бок. Его повело, он начал рыскать. Пилот боролся с машиной. Я видел, как вертолёт клюнул носом и пошёл вниз.

Громила выругался. Стоун замер, вцепившись взглядом в небо. Горохов побледнел.

Позже я понял, что произошло. При резком маневрировании на малой высоте вертолёт попал в зону горной турбулентности.

Восходящие потоки от нагретых за день скал ударили в брюхо. А облако пыли и каменной крошки, поднятое близким разрывом гранаты, накрыло лопасти.

Воздушный поток сорвался, машина потеряла подъёмную силу и завалилась. Пилоту пришлось бороться с рысканием и просадкой.

Но тогда я этого ещё не знал. Тогда я просто смотрел, как вертолёт падает.

— Сука… — протянул Горохов, снимая паколь с головы.

Громила даже рот прикрыл, ожидая, что машина вот-вот упадёт в лес.

Вертолёт выровнялся в последний момент.

Стал набирать высоту у самого склона, чуть не цепляя верхушки сосен. Взревели двигатели. Машина выровнялась и ушла за горы, тяжело и как-то неуклюже набирая высоту.

Я едва заметно выдохнул. И только сейчас понял, что всё это время не дышал.

Вокруг меня выдыхали остальные. Громила подобрал тряпку, вытер лицо. Горохов хлопнул его по плечу и улыбнулся — криво, но искренне.

— Ушёл, — сказал он. — Ушёл, красавец. Ас!

— И что теперь? — спросил Фокс, нервно поправляя арафатку, которую носил как шарф.

— А теперь, — сказал я. — Возможно, мы больше не одни.

— Думаешь, высмотрели нас? — Горохов подергал себя за ворот афганской рубахи. — В этом-то тряпье.

— Не знаю, — покачал я головой. — Увидим.

— Это могло быть что угодно, — невозмутимо сказал Фокс, — может — грузовой рейс. Может, десант.

— Тогда начерта он два круга над кишлаком дал? — спросил Горохов.

Фокс ему не ответил.

— Ладно, — я обвёл всех взглядом, — хватит зевать да в небо пялиться. Надо думать, что делать с духами, что хотят зайти со стороны пустыря.

Никто не спорил. Громила нахлобучил тряпку обратно на голову — навязал её на голову наподобие банданы. Горохов поднялся, опираясь на винтовку и обмахивая себя шапкой. Фокс отлепился от стены. Стоун усмехнулся чему-то своему. Он показался мне каким-то задумчивым.

— Идём, — подогнал я. — Времени мало.

Грейвз стоял у пикапа и смотрел в небо.

Вертолёта он так и не увидел сквозь густые кроны. Но знал — советская машина ушла. Её гул ещё висел в воздухе, но с каждой минутой становился всё тише. Удалялся.

Грейвз слушал этот звук и чувствовал, как внутри у него закипает ярость. Глухая и тяжёлая, она поднималась откуда-то из живота и заполняла грудь. Он сжал челюсть так, что зубы скрипнули.

Всё шло к чертям. Всё, что он планировал, всё, что так тщательно выстраивал, рушилось на глазах.

Мэддокс не вернулся. Шир-хан пропал. Атака захлебнулась. А теперь ещё и вертолёт. Этот проклятый русский вертолёт, который прошёл над самым кишлаком и ушёл обратно за горы.

Он ушёл, но может ещё вернуться. А что, если вернётся он с солдатами? С подмогой? Тогда всё будет кончено.

Грейвз отлепился от капота и зашагал через лагерь. Пыль и камешки хрустели под ботинками. В висках стучало. Он чувствовал, как на него смотрят. Духи, сидевшие у машин, провожали его взглядами. Они были напуганы. Они тоже видели вертолёт. И тоже понимали, что это значит.

Мансур стоял у колеса советского грузовика и теребил край чалмы. Его лицо, покрытое оспинами, побледнело.

Хехад стоял чуть поодаль, у обочины, под большим деревом. Его лысый череп блестел от пота, глаза смотрели в землю. Он был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалось что-то нехорошее. Что-то похожее на осознание собственной обречённости.